Глава 2
Панси невольно сжимается, увидев это лицо: бледное, темнели провалы пустых и холодных глаз.
— П-профессор Снейп?
— Мисс Паркинсон, — едва заметный наклон головы.
Они молчат. Горбатый хозяин лавки в Лютном молча возит грязной тряпкой по прилавку, стирая слизь, оставшуюся после нарезки ингредиентов.
— Так вот кто, тот новый дешевый зельевар, который отбивает у меня клиентов? — все таким же тихим голосом говорит Снейп.
Панси молчит. Панси хочется вцепиться ему в руку и, захлебываясь слезами, рассказать все свои беды, как они делали в детстве. Их жесткий декан язвил, безжалостно разбивал наивные иллюзии, давал насмешливые советы, но ни разу не прогнал ни одного зареванного слизеринца из своего кабинета. Хогвартс, детство — она словно смотрит на эти свои воспоминания через мутное замызганное стекло. Такое как здесь, в подпольной лавке Лютного, или как в их (она сказала их!) с Аберфортом «Кабаньей голове» — Мерлин, в её жизни стало слишком много грязных стёкол!
— Понятно, — сухо бросает Снейп и, больно вцепившись своими паучьими пальцами в локоть Паркинсон, выводит её из лавки.
Наверно, они выглядят нелепо рядом: высокий тощий мужчина и маленькая коренастая девушка, оба закутанные в черные потрепанные мантии, оба с пустыми глазами. Но в Лютном никому нет дела до других, в Лютном не лезут в грязь чужих душ, всем хватает своей.
И снова «Кабанья голова» — это судьба. Снейп привел её туда, чтобы согреться, он не знал, что Панси там работает. Паркинсон покорно глотает купленный бывшим учителем огневиски и ей хочется кричать. Кричать, почему он её не искал, неужели ему плевать на своих учеников?! Ведь они умирали: издыхали в пьяных драках, резали вены в ванных дешевых гостиниц, пили яд, стоя посреди уже не принадлежащих им родовых замков, пили уже не из их фамильного серебра.
— Неприятная все-таки штука — эта жизнь? — вдруг с хриплой язвительностью спрашивает Снейп.
Его взгляд пронзителен до боли, будто он читает мысли Панси.
— Вы о чем?
— Вы всё думаете, мисс Паркинсон, что все вокруг вам должны, как это наивно. А Вам, — он резко наклоняется через стол, сальные прядки падают на высокий бледный лоб. — Никто. Ничего. Не должен! Смиритесь с этим.
Панси истерично кашляет, но кубок из рук не выпускает.
— О, змеиные аристократы всё плакали о браках по расчету, о пустых светских балах и о тяготах знатной жизни. Некоторые дурочки-старшекурсницы не раз пытались стянуть у меня яд, чтобы отравиться из-за несчастной и неравной любви, однако, как меркнут эти проблемы по сравнению... с голодом... с перспективой зимой ночевать на улице... с плачем близкого человека, который умирает, а тебе не на что купить лекарство. И ты идешь продавать себя! — кажется, пепел припорошил острые скулы зельевара.
Снейп прикрывает глаза на последних словах, словно пытаясь отогнать какие-то воспоминания.
Панси чувствует, как слезы бьются за стеклами глаз, пытается сдержаться, но хрип рвется из горла, и она утыкает в платок со стоном раненого зверка, маленького, паршивого и нелюбимого.
— Плачьте, — Снейп обнимает её, заклинанием закрывая их ото всех.
Скрюченные пальцы царапают грязную столешницу, жесткую шерстяную ткань мантии зельевара, сухие кисти его рук.
— Плачьте, мисс Паркинсон, — едва слышно шелестит Северус, — это хорошо, что вы ещё можете плакать.
* * *
Наконец, он дома. Северус взмахом палочки высушивает свою мантию. За окном пугающе шелестит и похрипывает Лютный, словно старый мошенник в вонючем пальто. Снейп звал Паркинсон к себе жить и работать, она отказалась. Конечно, не ради приличий, какие теперь приличия? Зельевар вспоминает дрожащие девичьи ноги в тонких чулках и хмыкает: некоторые вещи из чистокровных не выбить. Брюки леди, видите ли, не носят! А в трактире плевки леди подтирают? А на матрасе с клопами спят? А огневиски, как Сириус Блэк — собачья ему память, хлещут, будто в три горла? Вот-вот.
Снейп ставит котел: заказы не ждут. Пусть Орден Мерлина — на груди, а в кармане — вошь на аркане, надо работать. Паркинсон прежде напоминала жирненького домашнего мопса, теперь она больше похожа на озябшую дворняжку, однако проблески интеллекта явно есть. При дележе клиентов Панси урвала у бывшего учителя неплохой кусок, Снейп махнул рукой: пусть, у него есть ещё магия, а у девчонки больше ничего нет, кроме работы в отвратительном трактире и некоторых подпольных заказов.
Северус, помешивая зелье, вспоминает бледного, прямого Драко на судах, поспешно эмигрировавшего Нотта с одним чемоданом, Забини с приклеенной улыбкой на полных губах, впахивавшего за горстку сиклей в самых низких питейных заведениях. Жестокие, самодовольные, глупо проигравшие дети. А по другую сторону победители... тоже дети. С орденами и отрешенными глазами. Снейп помнит победные празднества и парады. Всенародный герой — Поттер был пуст. Он что-то говорил, он улыбался и он стал бездной, в которую страшно смотреть. Северус слишком хорошо знал это состояние — этот холодный полый стеклянный шар вместо души. И он знал, что такое можно лишь пережить, поэтому они обменялись с Поттером только парой любезных слов и одним очень усталым взглядом. Рональд Уизли, широкоплечий и надежный, едва заметно вцепился в руку своей хрупкой невесты Габриэль Делакур, словно пытаясь в этой девочке обрести уверенность. Они так привыкли к войне, что почти боялись мира, которого ждали, за который сражались.