И Грейнджер, тонкая, нежная и взрослая. Осанка амазонки, а в глазах — нет, не испуг, скорбь, словно она в отличие от мальчишек уже знала, что будет и жалела их. Жалела их всех, словно мать своих детей. Снейп поймал этот взгляд и вздрогнул — в нём было столько тайной, сильной любви, что хватило бы обнять весь мир. И Северус пялился на изящную шею, там, где её ласкали мягкие завитки каштановых волос, выбившиеся из прически. Но чтобы не произошло с юными героями, его это не касалось, он только, умирая, вырвался из душных лап долгой любви и не хотел обратно. А этим поломанным детям ещё надо было научиться жить, как когда-то научился он. И зельевар отвернулся — отвернулся на целых два года.
* * *
— Я вижу их дрожащие руки, теплое, живое, как кровь, отчаяние их глаз... Даже у самых сумасшедших, самых жестоких, в момент смерти вспыхивает это отчаянное тепло в зрачках — эта судорожная вспышка жизни перед окончательным угасанием, — Гарри поворачивает голову к окну, жиденький свет омывает исхудалое лицо всенародного героя. Под остроскулой, впалой щекой белеет пышным и снобистским боком мягкая подушка.
— Я знаю, — шепчет Гермиона и сжимает его руку.
— Я помню, — эхом отзывается Рон и накрывает ладонью его плечо.
Они вместе лежат на широкой кровати, как когда-то лежали в военной палатке. Иногда отогреться можно лишь теплом чужих тел, в этом нет эротики, изощренной и красивой, нет похоти, жадной и пошлой, в этом есть лишь жизнь... лишь тепло.
— Когда Габриэль родит, она хочет, чтобы мы переехали во Францию, — наконец, после долгого молчания говорит Рон.
— Это хорошо, — разлепляет губы Гермиона, — отъезд помогает.
— А ты? Ты вернешься в свой институт? — Рон приподнимается на локте и пытается заглянуть подруге в глаза.
— Я пока не знаю.
По потолку быстро и деловито ползет паук, троица следит за ним внимательными взглядами. Потом Гермиона все же делает над собою усилие и возвращается к разговору:
— Думаю, этот институт — не самый лучший выход.
— Рад, что ты это понимаешь, — Уизли спускает с кровати ногу, пытаясь нашарить тапочек.
Гарри выходит из комнаты. Грейнджер поспешно спрашивает, воровато оглядываясь на дверь:
— А Джинни?
— А что Джинни? Она тоже хочет жить. А ты его видела? — сухо отрезает Рон.
— Видела, — вздыхает подруга.
— Джинни пыталась, честно, целый год пыталась. А потом Гарри сам её отпустил, сказал, что не хочет утянуть за собою.
Поттер возвращается, с его мокрых волос летят брызги, по лицу ползут струйки воды.
— Тошнит, — поясняет он, поймав вопросительный взгляд Гермионы, и садится к окну, — это от зелья.
Взгляд Гарри отрешенный, это настоящий «взгляд на две тысячи ярдов».
— Вы идите, ребята, спасибо, что побыли со мной. И я пойду, — отвечает он на невысказанный вопрос.
* * *
— Куда пойдет, спрашивать бесполезно, — поясняет Гермионе Рон, когда они выходят из дома №12.
— А ты как думаешь?
— Порою, мне кажется, что он просто аппарирует, куда глаза глядят. Иногда от его одежды несет морем и тиной, а иногда кроссовки все в грязи и траве.
Воздух сырой, но хотя бы дождя нет.
— Мне жаль, что меня не было с вами. Не надо мне было уезжать, — с трудом выдавливает из себя Гермиона.
— Тихо, не оправдывайся, — Рон привлекает её к себе в теплые и крепкие объятия, — все мы бежали кто куда. Это счастье, что рядом со мной была Габи. Кстати, зайдешь к нам?
Гермиона тычется носом в его плечо, потом качает головой:
— Не стоит. Извини, в другой раз. Сейчас около семи вечера, я ещё успею, мне надо кое-куда забежать.
Не задавать ненужных вопросов они научились ещё давно, и через пару секунд улица пуста, только на слабом ветру, поскрипывая, качается старый фонарь.
Глава 3
Когда какой-то маг в длинном темном плаще аппарировал в «Кабанью голову», Панси даже не повернулась. Мало ли кто приперся в трактир, надо будет — позовут, а её ингредиенты дожидаются. Кто-то недовольно ворчит: видите ли ягоды белладонны толчет рядом с хлебом, а вы чего хотели? Тут вам не пятизвездочный отель, за сервисом шуруйте в какой-нибудь ресторан.