Новый посетитель тих, долго сидит в темном углу у стойки, потом заказывает травяной отвар. Его всегда варит сам Аберфорт, напиток получается до того терпкий и горький, что Панси плевалась минут пять, когда с дури ума решила пробовать глоток. А этот в плаще ничего: пьет и даже не морщится, а впрочем, откуда она знает — лицо всё равно капюшоном закрыто. Паркинсон старательно разминает в ступке ягоды — надо сегодня закончить, зелье клиент ждет послезавтра, а у неё ещё ингредиенты не приготовлены.
Уже проходит не час и не два, почти все разошлись. Панси требует расплатиться оставшихся посетителей — два часа ночи, она тоже хочет хоть немного поспать! Мужчина в плаще спокойно выкладывает на стойку галеоны, но не давно забытый блеск золотых монет притягивает взгляд трактирщицы, руки у парня красивые, то есть не то чтобы красивые — притягательные. Жесткие, широкие, с мозолями на ладонях и округлыми косточками на запястьях. Невольно у Панси вспыхивает мысль: каково это прикоснуться губами к этим косточкам, провести по ним языком, кожа, наверное, шершавая и едва заметно сладковатая... Панси роняет сдачу и лезет за ней под стойку. Размечталась! Она, которая и с мужчиной-то никогда не спала, хочет лизать чьи-то запястья. Не спала, потому что в школе себя блюла по правилам семьи, а потом просто как-то не до этого стало. Хотя деньги, конечно, предлагали. Последний, кто предлагал, ушел с котелком пригорелой каши на голове — Аберфорт обещал её прикрыть перед Министерством, если что.
Паркинсон швыряет посетителю сдачу:
— Закрываемся! Поживее, не рассиживайтесь, мне ещё стаканы мыть.
Тот аккуратно собирает монеты, кладет ровной стопочкой их на стойку и едва слышно говорит:
— Это вам, спасибо.
Он направляется к двери, чересчур широкий плащ метет грязный пол. Панси рассеянно хлопает глазами, глядя ему вслед — таких чаевых ей и за полгода не оставляли. Ссыпает монеты в карман и идет закрывать дверь.
Защелкивая тяжелые задвижки на окнах, она слышит не то сдавленный стон, не то хрип, замирает. Ноги немеют от страха, хочется сбежать к себе в спальню под одеяло или хотя бы позвать Аберфорта, но Панси всё же осторожно выглядывает в щелочку: этот странный в плаще упал на землю, сипит, явно пытаясь сдержать крик, и старается встать.
— Что с вами? — наконец жалобно спрашивает Панси, её голос противно дает петуха.
Мужчина с трудом поднимает голову, капюшон падает, но из освещенного трактира лица сидящего в темном дворе не разглядеть.
— Это пройдет, мисс, — наконец, шепчет он и снова заходится в кашле.
Паркинсон хватает стакан с водой и вылетает на порог. Мужчина пьет, его зубы стучат, Панси поддерживает его дрожащую голову. Чёрная мягкость волос, вспышка зелени за стеклами старых очков — Поттер!
Кажется, проходят долгие сто лет прежде, чем истеричный кашель, успокаивается. Поттер пытается отдышаться, его бьет крупная дрожь. Паркинсон сидит рядом на холодной земле. Ей до ужаса, до безумья жалко старого школьного недруга, этого бледного, измученного человека, который сражался за какие-то свои идеалы, который с ослиным упрямством никогда не отступал. А ещё её греет его взгляд: теплый, сочувствующий, несмотря на явную испытываемую им боль. В этом взгляде нет ни капли осуждения, нет обиды или ненависти. Поттер на секунду накрывает её руку своею ладонью — шершавая:
— Спасибо, Панси.
И всё. Встает, шатаясь, кутается в свой нелепый широкий плащ и идет куда-то. Ей снова до ужаса одиноко, и с губ против воли срываются слова:
— Стой! Куда ты в таком состоянии?
Поттер оборачивается, и его губы грустно дрожат в жалкой пародии на улыбку.
— Я не хочу, чтобы меня обвинили в убийстве героя, — последнее слово Паркинсон выплевывает особенно старательно, — только этого мне ещё не хватало.
— И что же делать?
Панси молчит. Комнат свободных нет, но можно скинуть Поттера на руки Аберфорту, пусть у того голова болит за золотого мальчика — за это сокровище нации в дебильном плаще и с огромными глазами.
— Пошли, — и Панси уводит Поттера к себе.
Её комната ненамного изменилась за эти годы. Такая же темная и пустая, ну может более чистая и вместо матраса на полу, большая древняя кровать. Поттер заходит молча, как будто каждый день ночует в дешевых трактирах у мерзких слизеринок, вешает свой плащ на гвоздь, торчащий из стены.
— Ложись.
— Это лишнее, — Поттер качает головой, — я посижу, отдышусь и пойду.