— Какие нежности.
Но веточка скользнула в карман мантии.
Паркинсон умылась, заплела волосы, и уже когда она выходила из спальни, её взгляд упал на старый гвоздь, надежно вбитый в стену: на нём висел длинный плащ Поттера.
Потом она выяснила, что плащ не чёрный, а темно-зеленый, из дорогой, хотя и неброской ткани. Она чувствовала её шелковистость, когда втайне, сгорая от стыда, прижималась к нему щекой. Две малахитовые пуговицы — «позерство» — думала она и оглаживала их пальцем. И мягкий, едва заметный запах Поттера, затаившийся в складках капюшона. А плащ висел не день и не два, Поттер всё возвращался в замызганную харчевню, возвращался к ней... Они почти не разговаривали, они так отвыкли от слов. Плащ Поттера висел на гвозде в спальне, а сам герой то сидел за стойкой рядом с Панси, то спал в её кровати, то помогал ей готовить для посетителей — он великолепно готовил без магии. Паркинсон только хмыкала: спаситель магического мира ежедневно приходит к трактирщице на кухню резать лук и жарить мясо, словно это самое главное в его жизни. Но она не задавала вопросов, ей было слишком тепло рядом с Поттером. Панси даже рискнула обратиться к Снейпу, чтобы тот зачаровал веточку омелы от повреждений. Тот, к удивлению Паркинсон, не слишком капал ехидным ядом, просто наложил заклятье и поспешил в глубь своей лавки, словно его кто-то там ждал. А Панси тут же повесила веточку на шнурок и теперь носила на груди под старым платьем. И вдруг в замызганные переулки заглянуло солнце: обласкало озябшие и голые осенние деревья, окрасило разбитую мостовую, заискрилось в гигантских лужах. Ведь это не могло всё быть только из-за веточки? Ведь это не могло быть только из-за Поттера?
Он смотрит на неё усталым и спокойным взглядом, но всё же Панси кажется, что этот взгляд куда более живой, чем был при первой их встрече. И Панси хочется зарыться своими огрубевшими от работы руками в черные пряди его волос, и Панси хочется прижаться лицом к его по-мальчишески острым коленям, и Панси впервые за эти бесконечные годы после вспоминает, что она ещё жива. И молодость бьется в груди и хочет жить. Она горит весенним огнем на губах, втайне мечтающих о поцелуях, течет горячим желанием по венам тела, истомленного каким-то странным ожиданием. Панси знает, что Поттер уйдет рано или поздно, потому что не может быть иначе. Каждый шаг его пробуждения от кошмарного сна поствоенной усталости — это и радость для неё, и осознание того, что она ещё ближе к разлуке. И всё же она ловит его неожиданно неуверенный поцелуй. Сердце изумленно спотыкается в груди, осознавая нереальность и сладость происходящего, осознавая, что эти теплые осторожные губы касаются её наяву.
Дни летят, как напуганные фестралом совы. И жесткая ткань потрепанного платья ползет с плеч, как хочется быть красивой! Нет, даже не ради себя, ради Гарри... А он словно не замечает её тяжелого подбородка и потускневших от дурной воды волос. Он целует её жадно, шарит руками по телу — всё быстро, неловко. Поттер не умеет соблазнять, его учили лишь убивать, и всё же Панси горячо и сладко. И от тяжести мужского тела кровь лихорадочно стучит в висках. Его руки ещё лучше и нежнее, чем были в мечтах, а старушка-кровать может не выдержать их пыла. Нахальный паучок, качаясь на нитке паутины, того и гляди, свалится Паркинсон на голову. А Гарри всё ближе. Она слышит его сердце, она пьет его дыхание.
Это больно, но это правильно. Панси осознает, что это не первый секс и не занятие любовью, это инициация... Инициация, чтобы снова вернуться к жизни. А ещё чтобы увидеть искреннее счастье в зелени чужих глаз, и это главное.
— Ты носишь её? — Гарри и в самом деле изумлен, увидев зачарованную веточку омелы у Панси на груди.
Та лишь кивает и целует его. Забавно: омела — символ мира, едва ли не любви, вот только, если ей не изменяет память, из ветки омелы сделал коварный Локи смертельную стрелу для Бальдра. А впрочем, какое ей дело до древних богов? Да и какой из неё светлый Бальдр? Осужденная и забытая судомойка из харчевни, берущая нелегальные заказы на зелья. Идеологическая преступница, с ненавистью смотрящая на мир сквозь грязные стёкла. Исхудалая и замызганная. И влюбленная... и желанная... Пусть ненадолго, пусть лишь на несколько жалких часов, главное — что его плащ по-прежнему висит на гвозде.