Глава 5
Ночник не дарит свет, скорее чуть размывает темноту, пускает гулять по стенам, по потолку размытые тени. Гермиона чувствует затылком жесткое плечо Северуса, в комнате витает пряный и терпкий запах, тот, что древен, как сама жизнь.
— А как же стихи? — тихий и насмешливый голос.
Гермиона облизывает пересохшие губы:
— Ты знать не можешь, как тебя люблю я, -
ты спишь во мне, спокойно и устало.
Среди змеиных отзвуков металла
тебя я прячу, плача и целуя.
Никто не знал, никто не узнает, как она его любит. Такие вещи, наверное, может сказать только поэт. Помнится, Фред исполнял матерные и хлёсткие частушки собственного сочинения на волне Поттеровского дозора, а Гермиона, Гарри и Рон, сидя в палатке, слушали, прижимались друг к другу под одним старым пледом и смеялись, сглатывая горький ком в горле. А война, холодной и безжалостной сукой, подкрадывалась к их укрытию — она пахла железом и кровью.
Пару раз Фред пел свои романсы, и потом Гермиона беззвучно плакала по ночам в постели, вспоминая чёрные глаза и тонкий порез губ на пепельном лице. И жалела, что она не поэт, и не может выплеснуть на пергамент огненную влагу души, эту ртуть чувств, ведь тогда бы, наверное, стало легче.
— Тела и звезды грудь мою живую
томили предрешенностью финала,
и злоба твои крылья запятнала,
оставив грязь, как метку ножевую.
У него на руке была Черная метка, на совести — смерть Дамблдора и не его одного. Вот только глупой живой душе не получалось приказать. И так Гермиона и жила: от восхода до заката, от списка жертв Упивающихся, зачитываемого на волне Дозора, до перечня убитых верных слуг нового режима в продажном Ежедневном пророке. А смертей на её счету уже было не намного меньше, чем у него. А пустотой в её глазах можно было залить половину Лондона. И всё же она жила... потому что из них троих должен был кто-то жить.
— А по садам орда людей и ружей,
суля разлуку, скачет к изголовью,
зеленогривы огненные кони.
Кто-то учит их, как жить. А им уже не надо учиться, им, тем, кто научился умирать. Кто-то произносит речи. А она понимает, что пора наконец-то бросить бежать от себя. Надо спасаться в темноте его волос, надо нырять в огонь его губ. А те... они всё равно нагонят, она знает. Она чувствует это звериным военным чутьем. И поэтому Гермиона целует Снейпа, ласкает отблески теней на его бледном теле, слизывает горечь влаги с висков. Запрокидывает голову, ловя волну наслаждения. Поэтому Гермиона неожиданно спокойно расстаётся с одеждой, не боясь, что он увидит изуродованную спину, как и не боясь, что он почует перепаханную душу — пусть видит! С ним можно. С ним можно всё! Можно целоваться в губы, долго, жадно и томно, словно вкушая какой-то безумно вкусный и, конечно, запрещенный напиток. Можно прижиматься телами так тесно, что даже ночные кошмары — их неизменные спутники перепугано забиваются в углы, прячась от этого бесстыдного жара, от этих сладостных стонов, от этого пряного запаха. Можно потеряться в лихорадочных толчках, и раскачивать эти безумные качели всё выше и выше.
— Не просыпайся, жизнь моя, и слушай,
какие скрипки плещут моей кровью!
Далек рассвет и нет конца погоне![1]
Пусть слышит её ликующие крики, её звенящее и сладкое: «Северус!» Пусть видит её тело, откровенно выгнувшееся на постели. Пусть знает. Если бы можно было бы показать, как бурлит и пенится в крови это кипучее и непримиримое чувство...
* * *
За окном кто-то стягивает с мира тёмное покрывало ночи, будто с клетки с канарейками — глупыми, бескрылыми канарейками. Гермиона не торопясь садится на постели, Снейп молчит и смотрит на неё. Он последнее время на удивление редко язвит, он вообще мало говорит, словно вслушивается в течение дней, словно пытается что-то понять. Грейнджер пора уходить, надо навестить Гарри, проводить во Францию Рона и Габи. Гермиона прижимается в прощальном поцелуе к не типично узкому мужскому запястью. Северус, помедлив, проводит пальцами по её шее.
Короткий грохот вырезает тишину... Кто бы это ни был, но защитные чары Снейпа на доме не просто сняты, они смяты, скомканы, как старый пергамент. Любовники, не сговариваясь, хватают волшебные палочки — на пороге не меньше дюжины авроров, пылают пятнами восхода их алые мантии.