— Всё, — сказал он не более чем через минуту.
— Ты это специально! — просто по инерции возмутилась Мила.
— Поверь, дорогуша, если бы я специально, я бы уже сделал с тобой всё что захотел, — расхохотался Ян. — В самый первый раз люди совершенно теряют голову.
Она фыркнула, но промолчала. Наверняка ругает себя, что так потеряла контроль в компании почти незнакомого человека. На её счастье, за чем-чем, а за девичьей честью, как таковой, Ян не охотился. Много ли радости овладеть одурманенной женщиной? Да никакой.
— Чем теперь займёмся? — спросил он, выдёргивая её из плена самокопаний.
Мила встряхнула головой:
— Пойдём гулять по городу. Хочу пройтись по нему... как обычный человек.
Ян предложил ещё раз посетить склад одежды, но она отказалась.
— Оставим так. Ты ведь меня защитишь, правда?
— Конечно.
Так даже лучше — отличный повод ни в чём себе не отказывать, если какой идиот посмеет хоть что-то вякнуть. Впрочем, люди смотрели на явно высоких кровей девушку в экзотической одежде с не менее экзотическим телохранителем как на обычное проявление принципа «у богатых свои причуды».
Сначала Мила потащила Яна есть мороженое в одну из дорогих кондитерских. Запасной эссенции у неё с собой не было, и Яну пришлось расплачиваться с той самой цепочки. Его это не сильно беспокоило — деньги, которые достаются легко, легко и тратятся. К тому же, в самом деле было что-то прекрасное в том, чтобы посидеть за ажурным столиком на открытой веранде, посмотреть, как медленно катятся по широкому проспекту кареты и паровые машины, и отведать нежнейший белый десерт с шоколадной крошкой и лёгким привкусом пряного сиропа. К сладостям Ян относился с каким-то особенным трепетом, возможно потому, что с ними были связаны те немногие счастливые воспоминания детства, когда удавалась достать хоть конфетку всеми правдами и неправдами.
— Растолстеешь и не сможешь больше так сражаться, — звонко рассмеялась Мила.
Ян пренебрежительно махнул рукой и пробормотал что-то невразумительное, доедая третье по счёту мороженое.
Потом они прогулялись по стихийному народному рынку, где девушка зачем-то набрала гору бесполезных безделушек: грубоватые глиняные куколки, серые полотенца с вышивкой толстыми нитками, простецкий пояс из кожи...
Потом потребовала показать что-нибудь действительно уличное и грубое. Ян, недолго думая, повёл её на подпольные собачьи бои, что проводились в руинах заброшенной фабрики. Вот уж где действительно можно было почувствовать истинный нрав тёмной стороны Лондона: рычащие звери, рвущие друг друга острыми клыками, кровь на песке вольера, разгорячённые люди выкрикивают приветствия или проклятия. Душно, дымно, тесно. То там то тут вспыхивают драки. Сам Ян это, с позволения сказать, заведение терпеть не мог, но иногда, когда эссенции оставалось уж слишком мало, ходил сюда делать ставки. Он почти безошибочно определял собаку, которая победит, а потому возвращался в клуб с изрядно потяжелевшим кошельком. Букмекеры, само собой, его на дух не переносили, но по редкости визитов молча терпели. Им ли дуракам знать, что стоит добавить во взгляд немного магии, и станет ясно, чья воля к победе сильней. Да и откуда — магия была уделом высокородных, беднота же видела в эссенции только деньги.
Сегодня поджарый чёрный дог сцепился с матёрой лохматой дворнягой. Сначала они медленно кружили по вольеру, присматриваясь — казалось, это длится целую вечность. Потом мгновение — и полетели клочья шерсти...
Мила вышла с фабрики совершенно зелёная, потребовала купить у первого попавшегося торговца бутылку крепкого эля и залпом её выпила. Совсем не аристократично икнула и со вздохом сказала, что пора возвращаться в центр.
На Лондон опустились глухие сумерки, заплясали по стенам домом тени факелов, придавая и так мрачному городу вид таинственный и хищный. Мила будто невзначай покрепче вцепилась в локоть Яна. Какое-то время она шла молча, давай улечься хмелю и впечатлениям, а потом задумчиво проронила:
— Как вообще это может кому-то нравится? Рваные раны, грязь. Аж тошнит.
— Понятия не имею, — отозвался Ян. — Дурачье.
Девушка окинула его подозрительным взглядом:
— А по тебе не скажешь, что ты брезгуешь кровью.
В голове некстати возник образ утреннего мужика с двадцатью ножевыми — последний и самый весомый аргумент высказать всё, что думается, даже слегка перешагнув границы разумного.
— Проливать кровь, — вкрадчиво начал Ян, — это — целое искусство. Острой штукой затыкать любой идиот может, а вот ты видела мою работу этим утром? Тела аккуратные, почти целые — хоть поднимай и используй повторно...