«Господи Боже, да позволено будет падшим вновь обрести Тебя через силу молитв и тяжкий труд. Обитель Святой Маргарет, Престон, Сестры Милосердия».
Она представила себе блестящую лестницу, беременных девушек, что неистово натирали ее под надзором монахинь. Монахинь, постыдно олицетворяющих собой подобные дома матери и ребенка, оказывая услуги семьям католиков, которые хотели закрыть глаза на происходящее. И вся общественность облегченно умывала руки. Для Сэм это было прообразом прошлых веков, а не всего лишь одного поколения.
― Милашка, глянь-ка сюда.
Она так глубоко задумалась, что почти забыла о своем провожатом. Разбитое стекло одного из окон хрустнуло под ногами, когда она подошла к двери и заглянула в огромную комнату, залитую светом из двух сводчатых окон. Огромные керамические раковины висели на стенах, а сбоку, в центре потемневшего пола, лежал огромный отжимной каток. Она стояла в дверях, представляя духов прошедших десятилетий, исчезающих в густом пару, отводящих волосы с лица тыльной стороной ладони, стирающих испачканные простыни в раковинах и отжимающих скатерти через каток.
На задней стене господствовало распятие, над раковинами висел изъеденный молью гобелен. Мурашки побежали по рукам Сэм, когда она прочитала причудливо вышитые слова:
О, милосерднейший Иисус, приверженец душ,
заклинаю Тебя страданиями священного сердца Твоего
и скорбью непорочной Матери Твоей,
омой в крови Твоей грешников всего мира,
умерших в этот день.
Если в величии Твоем возрадуешься,
послав мне страдания в этот день взамен благодати,
что прошу для этой души,
тогда возрадуюсь и я, и возблагодарю Тебя, добрейший Иисус,
Пастырь и Приверженец Душ;
возблагодарю Тебя за случай проявить милосердие
в ответ на все благодати Твои, что были явлены мне. Аминь.
― Это безумное место, ― пробормотала Сэм. ― Такое чувство, что девушки все еще заточены здесь.
― Ты и понятия не имеешь, милашка, ― Энди наклонился так близко, что она могла чувствовать в его дыхании запах сигаретного дыма.
― Вы не знаете, кто-нибудь из монахинь еще жив? ― она отвернулась.
― Ты еще не ответила на мой вопрос.
― Какой вопрос? ― она не была уверена, что послужило причиной поднимающейся тошноты ― Энди или ужасная комната.
― О том, чтобы вечером выпить со мной.
Она улыбнулась и заглянула в коридор.
― А что там внизу?
― Столовая, но сейчас там пусто. ― Он посмотрел на часы. ― По правде говоря, перед сносом все вынесли. Сомневаюсь, что ты что-то найдешь.
― А там что? ― Сэм кивнула на темную деревянную дверь.
Энди промолчал, так что она пересекла холл и открыла ее, протиснувшись мимо него, чтобы войти, когда он не сдвинулся с места. В противоположность прачечной, маленькая комната вызывала клаустрофобию. Темные деревянные панели поглощали скудный свет, который пропускало маленькое окошко. Стол из красного дерева был придвинут к стене в углу, и на нем стоял огромный позолоченный портрет монахини в полном облачении. Невыразительное длинное лицо, поджатые губы. Когда Сэм приподняла картину, казалось, бесстрастные глаза женщины следовали за ней по комнате. Табличка у основания рамки сообщила ей, что женщина была «Матушка Карлин, матерь-настоятельница, 1945-1965».
― Вы не знаете, жива ли она? ― Сэм жестом указала на портрет. ― Матушка Карлин?
― Парочка монахинь отсюда живет в доме престарелых вниз по дороге. Но их имен я не знаю. Слушай, милашка, нам не стоит слишком задерживаться. Скоро должен прийти управляющий.
― Конечно, простите. Идемте, ― она осмотрела комнату в последний раз, потом повернулась к двери. И в этот момент ее каблук зацепился за маленький шпингалет, слегка выступающий над полом. Она резко остановилась. ― Что это?
Энди пожал плечами, вытащил сигарету из кармана и зажег ее. Сэм наклонилась, скользнув пальцем по шпингалету, и потянула. Он не поддавался, но после пары рывков люк начал подниматься, издавая громкий скрип, эхом раздававшийся в пустой комнате. Она отступила назад, чтобы осмотреть открывшееся пространство.
― Как, по-вашему, для чего это? ― Она посмотрела на Энди.