– Это не самый легкий вопрос, – возразил Керри. – Мне стоило большого труда просто прийти сюда.
– Ты любишь делить все на черное и белое, как будто каждую вещь можно взять и положить на полочку, – заметила Эрин. – Но в жизни так не бывает. Не только в моей, но и в твоей.
Над дверью прозвенел колокольчик.
– Поговорим об этом позже, – сказала Эрин. – У меня посетитель.
Она быстро поцеловала его в губы. Внутри Керри все кричало, что не нужно отвечать тем же, но он не удержался. В конце концов, это был совсем легкий поцелуй.
– Встретимся вечером? – спросил он.
– Я тебе позвоню. Мне нужно будет сходить в больницу. Не знаю, как пойдут дела у папы.
– Ясно.
– Мы обязательно с этим разберемся, – добавила она. – Обещаю.
Керри проследил взглядом за Эрин, направившейся к новому клиенту. В глубине души ему хотелось верить, что они действительно смогут с этим разобраться, хотя разум твердил ему совсем другое. И он не знал, чей голос победит.
Глава 29
Я всю жизнь ненавидела отца за то, что он заставил меня сделать. Вернее, за то, что я должна была сделать. Но моя ненависть была чувством девочки-подростка, которая и без того находилась в плохих отношениях со своим отцом. Требование сделать аборт просто порвало между нами последнюю связь. В результате я бросила своего ребенка и возненавидела отца еще больше.
Долгие годы я разжигала в себе эту ненависть. Каждый раз, когда пламя начинало угасать, я подливала масла в огонь. Гнев на отца помогал мне выжить. Я боялась, что без этого просто сломаюсь от горя. Я потеряла не только Найала, но и дочь. И во всем были виноваты Дайана и отец. Я ненавидела их всей душой: это давало мне силы бороться дальше.
К городской больнице я шла как в полусне, полностью погрузившись в свои мысли и чувства. Теперь, когда жизнь папы висела на волоске, мое прежнее отношение к нему приводило меня в ужас. Если он умрет, наш разрыв так и останется в душе глубокой раной, которая никогда не заживет. Я не хотела упустить шанс на примирение. Любовь, жизнь, семья – бесценны. Даже тот жестокий выбор, перед которым меня когда-то поставили, не может это отменить. Все это время я чувствовала себя хозяйкой положения: я сама решала, какими у нас будут отношения. Но теперь ситуация вышла из-под контроля, и я чувствовала себя испуганной. Я вдруг поняла, что в глубине души уже давно хотела помириться с отцом, но откладывала это на потом, думая, что время на моей стороне. А сейчас времени больше не было.
Я очень хотела, чтобы папа выздоровел. Чтобы он простил меня за мою холодность, за бесчувствие, за непонимание того, что на самом деле он всегда хотел только добра. Что бы отец ни делал, он делал это ради меня. Он любил меня – по-своему, но любил. А я любила его.
Я ускорила шаг. Мне хотелось как можно скорее попасть к нему в палату. Нельзя терять время. Его всегда так мало, и оно бесценно.
Войдя в отделение интенсивной терапии, я торопливо оглядела комнату. Три другие койки были пусты. Папа лежал у окна. Медсестра писала что-то за столом. Она подняла голову и улыбнулась мне.
По обе стороны от папы сидели мама и Фиона. У них был усталый вид. Судя по всему, за последние несколько часов ничего не изменилось.
– Я закрылась пораньше. В кафе ни души. Как он? – спросила я, подходя к кровати. В этот момент у папы дернулась нога. Я взглянула на маму и сестру. – Вы видели?
– Да, так уже было несколько раз, – ответила мама. – Это хороший знак. Непроизвольные движения. Значит, он уже не в такой глубокой коме.
Я ухватилась за ее слова. Кома. Он еще в коме.
Фиона похлопала по свободному стулу.
– Садись, – предложила она. – Следующие двадцать четыре часа будут критическими. Чем скорее он очнется, тем лучше.
– А каковы долгосрочные… – Я подыскивала нужное слово. – Долгосрочные прогнозы?
– Никто не может сказать ничего определенного, пока папа не придет в себя, – ответила Фиона.
Меня удивляло, как стремительно менялись мои чувства к отцу. Я присела на стул, пытаясь привыкнуть к новым ощущениям.
Видимо, на какой-то момент я задремала – это был настоящий подвиг, если учесть, насколько жестким был пластиковый стул, – и Фиона разбудила меня, толкнув под локоть.
Вокруг царила какая-то суета, мама звала к нам медсестру.
Папа размахивал руками. Его глаза быстро двигались под веками. Время от времени он издавал какой-то неразборчивый звук.
Наконец он открыл глаза и уставился перед собой невидящим взглядом.
– Джим! Здравствуйте, Джим, – произнесла медсестра, наклонившись над койкой. – Вы меня слышите?
Папа на мгновение задержал на ней взгляд, но его глаза тут же закатились под веки, которые так и остались в полуоткрытом состоянии.