Я повернулась к папе.
– Надеюсь, ты меня слышишь, – сказала я. – Я не большой мастер говорить и не уверена, что смогу сделать это снова, так что выслушай меня внимательно.
Внутри меня что-то сжалось, и я с трудом сглотнула комок в горле. Все было труднее, чем я ожидала.
– Я знаю, мы не всегда сходились с тобой во взглядах. То есть нет, не так. Когда я была подростком и жила с вами, мы с тобой все время ссорились. Отношения у нас были скверными, и это еще мягко сказано. В нашем доме все настолько пропиталось неприязнью и враждой, что она стала для нас нормой.
Я помолчала, ожидая ответа. Меня бы устроил любой знак: пожатие руки или движение бровей, – но ничего не было.
– После той истории, когда я сбежала в Англию, я была зла на всех. На тебя, на маму, на Дайану Маршалл. Даже на Найала. Он не имел права умереть и бросить меня одну. А взрослые не должны были мучить меня еще больше, заставляя сделать аборт. Я не могла все это принять. Мне было больно. Очень больно.
Господи, это было целое море боли. На меня снова нахлынуло то чувство полной безнадежности, которое мне пришлось тогда пережить. Оно вонзилось в меня глубоко и остро, как железный гвоздь. Я почти согнулась пополам, уронив голову на руки. Слезы хлынули у меня из глаз и заструились по лицу, стекая сквозь пальцы на папину ладонь.
Мне потребовалось время, чтобы прийти в себя. Не знаю, что может быть хуже такой пытки. Словно твое сердце, живое и горячее, режут на куски.
Через несколько минут боль отхлынула, и я снова обрела голос. Мама могла вернуться в любую минуту.
– Прости, папа, – продолжала я. – Мне очень жаль. Правда, жаль. Я тебя не понимала. Не хотела понимать. Я не могла это принять. Только когда прошло время, во мне начало что-то оживать, и я стала думать, что случилось на самом деле. Тогда я поняла, что ты хотел мне добра. Но меня это не устроило. Потому что я не хотела страдать и переживать всю эту боль снова и снова. Мне было легче ненавидеть тебя. Ненависть меня успокаивала. Все мои чувства уходили в гнев. Но время шло, и чем больше я набиралась опыта, чем более мудрой и зрелой становилась, тем больше понимала, что мир не делится только на черное и белое. В нем есть много разных оттенков.
Все эти слова выскакивали из меня словно помимо моей воли. Я боялась остановиться, зная, что если замолчу сейчас, то, наверное, больше никогда не смогу их сказать.
– Но я не позволяла этим мыслям заходить слишком далеко. Мне было гораздо проще по-прежнему считать тебя злодеем. Так я могла изливать на тебя свое отчаяние и горечь. Так я могла переживать свою боль.
Я достала из тумбочки бумажную салфетку и промокнула глаза и нос. Потом я приподнялась и наклонилась к нему ближе.
– Прости меня, папа, – произнесла я тихо. – Ради бога, прости.
Я поцеловала его в щеку.
Папино лицо было мокрым – я подумала, что от моих слез, но потом вдруг поняла, что он плачет сам. Слезинки копились в уголках его закрытых глаз и тихо скатывались к переносице. Часть из них уже доползла до подбородка и капала на простыню. И вдруг он открыл глаза.
– Папа?
Он зашевелил губами. Еле слышный вздох, очень тихие слова. Я наклонилась ближе. Он пытался заговорить.
– Эрин…
Это был легчайший шепот, почти не различимый, но я угадала свое имя. Он узнал меня.
– Да, папа, я тебя слышу, – ответила я почти так же тихо.
– Прости меня, – выдохнул он.
Я смотрела на него, не шевелясь и затаив дыхание, давая этим словам проникнуть прямо в сердце. Потом я заговорила снова:
– Мне не за что тебя прощать. Когда-то давно я хотела услышать от тебя эти слова, но сейчас это уже неважно. Теперь все позади.
Его пальцы дрогнули в моей руке. Я прижалась к ним лицом и снова расплакалась, смешивая его слезы со своими. Я не пыталась их удержать. Моя война с отцом закончилась. В ней не было победителей – только проигравшие.
Наконец я перестала плакать и подалась назад. Отец все еще бодрствовал, его глаза заметно покраснели. Я видела в нем саму себя. Все мои чувства, все мои страдания, которые я считала только своими, отражались в нем и наполняли его сердце, но до сих пор я отказывалась это замечать. Я уже вынесла ему свой приговор – плохой отец. Мое упрямство и желание кого-то обвинить не давали мне взглянуть правде в глаза, даже когда я стала взрослой. Я смотрела на отца глазами злого, ожесточившегося подростка, который думает, что весь мир восстал против него.
Как я могла так ошибаться? Как могло случиться, что, набравшись опыта и зрелости, я все-таки одной ногой осталась в прошлом? Это прошлое всегда мешало мне идти вперед. Я словно нарочно сидела в темноте и отказывалась смотреть на свет. Темнота нас успокаивает. А свет заставляет видеть то, чего не хочешь, и внушает страх перед будущим и неизвестным. Я больше не хотела испытывать этот страх.