А вечера... вечера перестали быть одинокими. То, что раньше было парой часов вежливой переписки, быстро превратилось в долгие переписки до самого утра, стирая границы между днями и ночами, смешивая рабочие будни с безмятежными выходными. Семён обнаружил, что он не просто отвечает на её сообщения из вежливости или привычки – он сам инициирует их, не желая прерывать поток слов, который, казалось, нёс его куда-то далеко от обыденности. Они говорили обо всём и ни о чём одновременно: о книгах, которые он читал (и которых она, к его удивлению, тоже знала, порой даже цитируя отрывки), о погоде за окном, о планах на выходные, о каких-то случайных мыслях, которые приходили в голову посреди ночи. Он рассказывал ей о своих проектах, хотя и старался избегать слишком уж специфических деталей, чтобы не утомить её своей профессиональной терминологией. А она делилась забавными историями из своей жизни, в которых всегда присутствовали неожиданные повороты, лёгкая доля абсурда и искренний, заразительный смех. Иногда они просто обменивались мыслями, которые не имели глубокого смысла, но создавали удивительное, почти физическое ощущение присутствия, словно они сидели рядом, делясь своими самыми сокровенными переживаниями. Тишина в чате стала ощущаться как пустота, как вакуум, который нужно было немедленно заполнить, а её ответ – как глоток воздуха после долгого погружения. Он засыпал, держа телефон в руке, порой даже не успев дочитать её последнее сообщение, и просыпался от вибрации уведомления о её новом послании, которое она могла отправить в любое время суток, нарушая привычный график его сна. Мир вокруг него постепенно становился ярче, терял свои серые краски, уступая место яркому, постоянно меняющемуся, живому и захватывающему миру, созданному их перепиской. Он обнаружил, что ему это нравится.
На каком-то этапе в их общении появились обмен фотографиями, что стало для Семёна ещё одним шагом за пределы его зоны комфорта. Инициатива, как водится, принадлежала Банану. Однажды она просто скинула ему снимок: её фото, не очень четкое, возможно, старое, сделанное при плохом освещении или на старую камеру, с низким разрешением. На нём была девушка с улыбкой, слегка размытыми чертами лица, но в её глазах, даже сквозь пиксели и зернистость, чувствовалась живая, искрящаяся искра, почти озорство. За ним последовало ещё несколько, таких же неидеальных и спонтанных – селфи с друзьями на фоне размытого пейзажа, снимок её руки, держащей необычный цветок, или фрагмент комнаты с забавным беспорядком. Они были естественными, без фильтров и постановочных поз, словно выхваченные из потока её бурной жизни и брошенные ему, словно вызов. Он не видел её лица крупным планом, не мог рассмотреть все детали её внешности, но эти снимки создавали удивительное ощущение её реальности, её живого присутствия, при этом сохраняя некую завесу тайны, которая только усиливала его любопытство. Он мог часами разглядывать эти нечёткие изображения, пытаясь угадать её черты, её настроение, её мир.
Со стороны Семёна всё было тоже самое, только реже, значительно реже. Его телефон не был завален свежими, постановочными снимками или идеально скомпонованными кадрами. Он не привык фотографировать себя, да и окружающий мир для него редко становился объектом для запечатления, он больше предпочитал наблюдать, чем фиксировать. Мысль о том, чтобы сделать "селфи", казалась ему абсурдной и неестественной. Но, чувствуя её открытость, её готовность делиться частью себя, он старался отвечать взаимностью, пусть и со свойственной ему сдержанностью и неловкостью. Он находил в своей галерее старые фотографии, иногда нескольколетней давности, сделанные кем-то другим – снимок с колледжной поездки группы, где он стоит где-то на заднем плане, едва различимый, или пейзаж, который он случайно сфотографировал когда-то давно, когда экспериментировал с новой камерой. Если он и делал новые снимки специально для неё, то они были такими же – не очень чёткими, часто сделанными в полумраке, не сфокусированными на нём самом, а скорее на фрагменте его окружения, чтобы избежать прямого "представления" себя. Ему было неловко показывать себя, открываться до конца, обнажать свою внешность перед кем-то, тем более перед ней. Но он понимал, что это часть "правил игры", часть того негласного обмена, который строил их связь. Это был его способ участия в их виртуальном обмене, его вклад в эту новую, непривычную для него близость. Он отправлял их с небольшой задержкой, перепроверяя, не слишком ли они личные, не слишком ли много о нём говорят, не выдают ли слишком много. Но каждый раз, когда он нажимал "отправить", преодолевая внутреннее сопротивление, он чувствовал, что делает ещё один шаг навстречу "banana", которая так легко и непринужденно ворвалась в его упорядоченный мир. И каждый раз, получая в ответ её смеющиеся смайлики или короткий, но одобрительный комментарий, он ощущал странное, почти незнакомое тепло.