Это новое, всепоглощающее онлайн-общение, эта невидимая, но всепроникающая связь, сотканная из пикселей и эмоций, начала стремительно и беспощадно оказывать влияние на его реальную жизнь. Семён, всегда скрупулёзный до педантичности и дисциплинированный до роботизированности, с ужасом (или, быть может, с тайным, глубоко запрятанным наслаждением от осознания потери контроля?) обнаруживал, как его привычный, тщательно выверенный распорядок дня рассыпается на глазах, словно карточный домик под порывом внезапного ветра. Его жизнь, ранее настолько структурированная и предсказуемая, где каждый час был расписан и имел своё логическое обоснование, теперь приобрела хаотичные, неконтролируемые черты, напоминая бурный, непредсказуемый поток, который нёс его куда-то в неизвестность.
Он уже меньше времени уделял себе, своим ритуалам, которые поддерживали его физическое и ментальное состояние. Утренние тренировки, на которые он уделял хоть и не столь много времени, но они всë же были единственным способом поддерживать его физическую форму в пригодном для жизни состоянии, которые давали ему ясность ума и заряд бодрости, стали редким исключением, а порой и вовсе отменялись ради того, чтобы подольше просидеть в чате или ответить на ночное сообщения. Продуманное до мелочей питание превратилось в быстрые перекусы, зачастую прямо за компьютером с телефоном в другой руке, за частую так было и раньше, но теперь же он стал обращать на это внимание. Даже чтение профессиональной и любимой литературы, которые когда-то были его основным источником удовольствия, развития и вдохновения, теперь отошло на задний план. Его жизнь, ранее настолько самодостаточная и сосредоточенная на внутреннем мире, теперь полностью зависела от внешнего стимула – от Банана. (Эта фраза прозвучавшая глубоко в разуме Семëна, даже у него самого вызвала лёгкую не произвольную улыбку. Ведь теперь так много зависело от… Банана.) Разговоры с ней стали доминантой, вокруг которой, словно вокруг невидимого центра притяжения, выстраивался весь его день и вся его система приоритетов. Утро начиналось не с проверки кода и постановки задач, а с лихорадочного пролистывания её ночных сообщений, а каждый звук уведомления от "banana" вызывал в нём физический отклик – учащённое сердцебиение и прилив адреналина и дофамина. Дневные перерывы, раньше отведённые для краткого отдыха и перезагрузки, теперь заполнялись быстрыми, порой отрывистыми ответами ей. Вечера, когда он обычно погружался в работу с головой, полностью отдавались их бесконечным, завораживающим беседам, растягивающимся до полуночи, а то и до рассвета.
Его стартап, его амбициозные программы, которые были делом всей его жизни, его детищем, требовавшим полной отдачи и предельной сосредоточенности, теперь отошли на второй план, став чем-то второстепенным, лишь фоном для его истинной, новой страсти. Он занимался этим лишь в редкое, скудное свободное от общения с ней время, а такого времени становилось катастрофически мало. В основном, он возвращался к работе глубокой ночью, когда силы почти уже иссякли, когда веки слипались, а мозг отказывался обрабатывать информацию с привычной скоростью, но зато Банан сладко спала и давала ему возможность “поработать”. Он сидел за компьютером, уставшими, покрасневшими глазами вглядываясь в монитор, пытаясь заставить себя думать, анализировать, писать код, но мысли то и дело возвращались к ней, к её словам, к её смеху. Строки кода казались размытыми, алгоритмы – запутанными и бессмысленными, а его собственная эффективность падала с каждым днём. Задания, которые раньше он выполнял за час, теперь растягивались на три, а то и на четыре. Он чувствовал, как энергия утекает из него, как его некогда острый ум притупляется, но сопротивляться этому потоку не мог, да и, по правде говоря, уже не хотел. Он был слишком увлечён, слишком привязан к этому новому, опьяняющему ощущению наполненности, которое дарила ему Банан.