Его настроение стало не просто колеблющимся, а настоящими американскими горками, резко скачущими от эйфории до тревоги с пугающей амплитудой. Когда он получал от неё новое сообщение, когда она делилась очередной своей необычной мыслью, когда он чувствовал, что она действительно его понимает, его захлёстывала волна чистой, искренней, почти первобытной эйфории. Мир вокруг него преображался, краски становились ярче, звуки – чище и мелодичнее, а любые проблемы, даже самые глобальные, казались незначительными и легко решаемыми. Он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете, словно впервые в жизни познал истинную, неподдельную радость существования. Эти моменты были подобны мощному наркотику, дающему краткое, но невероятно сильное ощущение полноты жизни, о которой он раньше и не подозревал. Он готов был пожертвовать сном, работой, всем, чем угодно, лишь бы продлить это ощущение, лишь бы поймать следующую волну этого неземного блаженства.
Но вслед за эйфорией неизбежно, почти физически ощутимо, приходила тревога. Она накрывала его, как ледяная волна, сжимающая грудь, когда Банан надолго замолкала. Каждая минута ожидания ответа казалась вечностью, мучительной и невыносимой. Он начинал лихорадочно перечитывать их последние сообщения, пытаясь найти в них скрытый смысл, какой-то намёк, какую-то свою ошибку или неловкость, которая могла стать причиной её молчания. А вдруг она устала от него? А вдруг ей стало неинтересно? Вдруг он сказал что-то не то, что оттолкнуло её? Его аналитический ум, привыкший к чётким алгоритмам, причинно-следственным связям и предсказуемым результатам, теперь сталкивался с непредсказуемой, иррациональной человеческой природой, и это выводило его из равновесия, доводило до грани помешательства. Он начинал сомневаться во всём – в себе, в их связи, в её искренности, в своём собственном здравомыслии. Мысли о том, что всё это может в любой момент оборваться, что она может просто исчезнуть из его жизни так же внезапно, как и появилась, были невыносимы, вызывая приступы паники. Ночные часы, когда он пытался работать, часто сопровождались этими приступами тревоги, и он с трудом мог сосредоточиться на своих проектах, его разум был затуманен вопросами без ответов, мрачными предчувствиями и навязчивыми мыслями о ней.
Он понимал, глубоко в душе, что эта зависимость нездорова, что он теряет контроль над своей жизнью, которая до этого была такой упорядоченной и предсказуемой. Он осознавал, что его продуктивность падает, что его стартап страдает, что он сам истощается. Но отказаться от этой связи он не мог. Она была слишком ценной, слишком животворящей, слишком необходимой, словно новый, жизненно важный орган, который неожиданно появился в его теле. Это была его новая реальность, в которой виртуальное уже давно затмило реальное, поглотило его без остатка, и он пока не знал, как выбраться из этого лабиринта, да и не был уверен, хочет ли. Он был пленником, но пленником добровольным, который нашёл в своей тюрьме неожиданную свободу и смысл.
Глава 6: "Первые попытки и не всегда хорошее заключение".
Дни сливались в недели, недели перетекали в месяцы, словно вода, которая неумолимо утекает сквозь пальцы, но оставляет после себя глубокие следы. Виртуальный мир, сотканный из их слов, эмоций и общих откровений, стал для Семёна не просто важной частью жизни, а чем-то более реальным и насыщенным, чем окружающая его действительность, порой казавшаяся блеклой и лишённой искр. Он уже давно привык к её загадочному никнейму "banana", к её совершенно уникальному, порой абсурдному чувству юмора, к её поразительной способности мгновенно подхватывать любую, даже самую эфемерную его мысль, развивая её в нечто удивительное. Их общение продолжалось уже достаточно долго – счёт шёл на недели, переваливающие за месяцы – чтобы они знали друг о друге самые сокровенные вещи: мечты, страхи, болезненные воспоминания, амбиции. Но один, казалось бы, элементарный факт, который обычно выясняют в первые же минуты знакомства, оставался для Семёна загадкой – её настоящее имя. Он не решался спросить, опасаясь, что прямой вопрос может разрушить эту хрупкую, но такую ценную магию анонимности, которая, как ему казалось, позволяла им быть столь открытыми и уязвимыми друг перед другом. Но любопытство, и нечто гораздо большее – глубокая, невысказанная тяга к ней – росла с каждым днём.