Но иррациональное беспокойство нарастало, словно необъяснимый шум в системе, который невозможно заглушить, словно вирус, который проникает всё глубже в ядро его сознания, заражая каждую мысль. Это было нечто большее, чем просто логические несостыковки. Это было предчувствие, тревога на уровне интуиции, которую его рациональный мозг не мог объяснить, но которую его сердце чувствовало каждой своей клеточкой, словно сигнал тревоги, который он не мог игнорировать, даже если очень хотел. Впервые за всё время общения Семёна накрыло ощущение обмана, пусть пока и гипотетического, но от этого не менее гнетущего, парализующего. Это было ощущение, что он, возможно, разговаривает с фантомом, с идеализированным образом, созданным лишь для него, чтобы заполнить его одиночество, и это обманутое доверие начинало разъедать его изнутри, словно коррозия, разъедающая провода и схемы, угрожая полным коллапсом.
Он начал анализировать каждое её слово, каждое сообщение, каждую мелочь, сказанную за месяцы их общения, как если бы это был исходный код, который нужно было дебажить, строка за строкой, символ за символом. Он перечитывал старые диалоги, возвращаясь к ним снова и снова, пытаясь найти "ниточки", за которые можно было бы зацепиться, выявить "несостыковки" или "ложные данные".
"Она говорила, что учится в колледже на такой-то специальности... А в каком колледже? Где он находится? А он точно в нашем городе?" — Семён пытался сопоставить временные рамки, но её рассказы всегда оставались слишком расплывчатыми, без привязки к конкретным датам или событиям, которые можно было бы проверить в календаре, без упоминания реальных преподавателей или предметов, которые он мог бы загуглить. "Она упомянула, что любит такой-то жанр музыки, но никогда не называла конкретных исполнителей, кроме тех, что я сам слушал и о которых говорил, словно она просто повторяла мои интересы, чтобы создать иллюзию схожести." "Она рассказывала о каких-то бытовых ситуациях, о семье, о друзьях, но всегда очень обтекаемо, без имён, без конкретных деталей, которые позволили бы хоть как-то проверить информацию. Никаких "моя подруга Маша", никаких "вчера мы с родителями ездили туда-то". Всегда "мои друзья", "мои родные", "одна ситуация", "я была там-то", хотя тут то всë понятно, это уже слишком личная информация, я бы тоже не стал о таком рассказывать, но всë же, что-то уж и можно было рассказать. Все её истории были настолько универсальны, что могли произойти с кем угодно и где угодно, не оставляя никаких уникальных отпечатков." Он чувствовал себя детективом, перебирающим улики, но все улики были лишь текстовыми следами, которые могли вести куда угодно или никуда, как ложные пути в лабиринте, где каждый поворот приводил в тупик. Казалось, каждый её ответ, каждая её реплика была тщательно продумана, чтобы дать достаточно информации для поддержания разговора и создания иллюзии глубины, но при этом ни единой зацепки для проверки в реальном мире. Это было пугающе эффективно, как идеально написанный код, который выполняет свою функцию, но скрывает свою истинную, потенциально опасную природу. Его вера в неё, такая нерушимая до сих пор, начала трещать по швам под натиском этих неразрешимых противоречий, грозя полностью разрушиться.
Воздействие на Семёна.
Эта внутренняя борьба и нарастающие сомнения не могли не сказаться на Семёне. Его обычно спокойный, рассудительный характер, его логическая стройность мышления, начали давать трещину под давлением эмоционального диссонанса. Он стал заметно более отстранённым, погружённым в себя, словно его внутренний мир стал для него тюрьмой, откуда не было выхода. Его лицо стало бледнее, под глазами залегли тени, а привычная сосредоточенность сменилась рассеянностью.