Его друзья, которые всегда были на подхвате, всегда готовые разделить его увлечения или просто провести время, стали замечать эти перемены. Они пытались вытащить его на улицу – позвать в кино, просто погулять по вечернему городу, где ещё чувствовался последний отголосок летнего тепла. Раньше, хотя он и не был заядлым тусовщиком или душой компании, он время от времени соглашался, ценил живое общение и смену обстановки, пусть и на короткий срок. Но в последнее время он и вовсе перестал выходить, отказывая под любым предлогом. Каждое приглашение встречало стандартный набор отговорок, произносимых с нарочитой апатией: "Нет настроения", "Устал после практики", "Много дел, нужно код дописать". На самом деле, ему просто не хотелось притворяться, что всё хорошо, когда внутри у него бушевал ураган неразрешенных вопросов. Улыбаться, шутить, быть лёгким и беззаботным, это всë не про Семнадцать, а уж когда в голове роятся вопросы без ответов, становилось совершенно невыносимо. Он чувствовал себя чужим среди своих, словно он говорил на другом языке, а их простые, радостные разговоры казались ему бессмысленными. Он боялся, что если откроет рот, то выдаст свою боль, свои подозрения, которые казались ему безумными и нелогичными для любого, кто не был внутри его головы.
Его бессонница, которая появилась ещё в самом начале их общения, как приятный побочный эффект предвкушения, теперь обострилась до предела. Но если раньше это была сладкая бессонница от предвкушения нового сообщения или от романтических мыслей об Ане, то теперь это были долгие, мучительные часы темноты и бесконечных раздумий. Он лежал в своей комнате, уставившись в потолок, который казался бесконечным, и прокручивал в голове их диалоги, каждое слово, каждую интонацию, пытаясь найти что-то, что он упустил, какой-то ключ к её загадке. Он разбирал её фразы на атомы, как старую программу, пытаясь найти скрытые комментарии или зашифрованные послания. Утро наступало внезапно, словно удар молотом, оставляя его разбитым, подавленным и ещё более уставшим, чем вечером. Круги под глазами становились глубже, а энергия таяла с каждым днём.
Их общение с Аней тоже изменилось, медленно, но неуклонно. Они уже хоть и немного, но как казалось Семëну, уже значительно меньше общались, чем раньше. Не то чтобы она стала писать реже – инициатива всё ещё исходила от неё с той же регулярностью, словно она не замечала или игнорировала его изменения, но Семён отвечал медленнее, его сообщения становились короче, порой более сухими, лишёнными прежней теплоты и юмора. Ему казалось, что он не может больше вкладывать в эти слова прежнюю искренность, когда в его голове постоянно зудела мысль: "А правда ли это? А что, если всё это ложь?" Он чувствовал себя лицемером, и это чувство его угнетало, отравляя даже те моменты, когда он хотел быть искренним. Их диалоги, некогда наполненные глубокими обсуждениями и обменом сокровенными мыслями, теперь часто сводились к обмену общими фразами, новостями дня, и ощущались скорее как вынужденная рутина, чем источник радости.
В попытках отвлечься от гнетущих мыслей и пустоты, которая образовалась внутри, он снова погрузился с головой в свой привычный, безопасный мир – мир технологий и логики. Его стартап, который какое-то время отошёл на второй план, теперь поглотил его целиком, став убежищем. Часы, проведённые за кодом, за решением сложных алгоритмических задач, за отладкой программ – всё это было спасением. В мире программирования всё было логично, предсказуемо: есть задача, есть решение, есть ошибка, есть способ её исправить. Всё было под контролем, в отличие от его жизни, где царил хаос. Он мог сидеть за компьютером до самого утра, забыв о еде и сне, пока глаза не начинали болеть и не слипались. Этот мир, где каждое действие приводило к определённому результату, давал ему иллюзию контроля и хоть какое-то подобие порядка.
Компьютерные игры, ещё одно его давнее увлечение, тоже вернулись в его жизнь с новой, почти маниакальной силой. Они давали возможность уйти в вымышленный мир, где правила были понятны, а враги – осязаемы и предсказуемы. Там не было никаких скрытых мотивов, никаких невысказанных сомнений, только чёткие цели и достижения. Каждая победа в игре, пусть и пиксельная, давала мимолётное ощущение выполненного долга, которого так не хватало в реальности.
Вечера, которые он раньше мог проводить за совместным просмотром фильмов с Аней (пусть и виртуальным, через одновременный запуск в предназначенных для этого приложениях), теперь он заполнял просмотром фильмов в одиночку. Это было ещё одно болезненное напоминание о том, что он потерял. Ане редко нравилось то, что Семён выбирал для совместного просмотра – его вкусы были специфичны, и ему приходилось подстраиваться, искать компромиссы, и в итоге он чаще всего шёл на уступки, чтобы ей было интересно. Теперь он мог выбрать любой, самый сложный, нишевый или экспериментальный фильм, не беспокоясь о её реакции или скуке. Но это одиночество, это отсутствие её комментария, её смеха, её вздоха или её вопроса во время сюжета, лишь подчёркивало опустошение, которое поселилось в его душе. И это одиночество было гораздо глубже и холоднее, чем когда-либо раньше. Лето окончательно уходило, унося с собой не только тепло и свет последних солнечных дней, но и остатки его былой безмятежности, наивной веры и, возможно, часть его самого.