За тревогой следовала попытка дозвониться. Это был его автоматический, почти рефлекторный шаг, когда логика давала сбой, когда здравый смысл отступал перед лицом паники. Он набирал её номер, тот самый, который она так никогда и не предложила использовать для звонков, а он, наивный, нашёл его каким-то окольным путём – то ли в старой переписке, то ли где-то ещё, что уже стёрлось из его памяти, но который почему-то хранился в его контактах, как зашифрованный ключ к её скрытой жизни. Гудки. Одинокие, длинные гудки, которые звучали как приговор, как бесконечное эхо его одиночества, как насмешка над его отчаянными попытками. Они тянулись, тянулись, и каждый гудок был как удар по его нервам, как ещё один гвоздь в крышку гроба его надежды, как подтверждение его худших опасений. А потом – либо короткие гудки, означающие, что она отключила телефон, либо прямой переход на голосовую почту, где его голос, как ему казалось, звучал глупо, жалко и отчаянно, обращаясь к пустоте, к неизвестности. "Аня, ты где? Всё в порядке? Напиши мне, пожалуйста. Я очень волнуюсь". Эти слова, произнесённые в пустоту, в холодный, равнодушный космос мобильной связи, лишь усиливали его чувство беспомощности и собственной ничтожности, как эхо в пустом зале. Порой он даже отправлял ей сообщения с других аккаунтов, в надежде, что она их увидит, что это сможет пробиться сквозь её стену молчания, но это было бесполезно, как попытка докричаться до мира из-под толщи воды.
Затем начиналась паника. Эта паника была не похожа на обычный страх. Это было нечто иррациональное, захлёстывающее, как приступ удушья, как погружение в ледяную воду, как падение в бездну без дна. Мозг, перегруженный неразрешёнными задачами и страхом, начинал рисовать самые худшие сценарии, один страшнее другого, каждый более реалистичный и более разрушительный, чем предыдущий. Что-то случилось? Она попала в аварию, лежит где-то на обочине, не в силах ответить, её телефон разбит, а сама она без сознания? Её кто-то похитил, удерживает силой, заставляя молчать, отбирая у неё последнюю возможность связаться с ним? Или, что было самым болезненным, самым страшным, самым разрушительным, она просто решила исчезнуть, оборвать все контакты, потому что вся их переписка была лишь игрой, ложью, способом скоротать время, способом манипуляции, а он был лишь очередным объектом её внимания, который ей наскучил, которого она решила выбросить, как сломанную игрушку? Он начинал метаться по комнате, как загнанный зверь, открывал и закрывал вкладки с их перепиской, снова и снова набирал её номер, проверял, не появилась ли она в онлайн в каком-нибудь из тех мест, где он её искал, словно ища её призрак в цифровой паутине, словно пытаясь найти её среди теней. Каждый час молчания без ответа был как новый удар, который разбивал остатки его веры, как молот, разбивающий хрупкое стекло, как удар молнии, разрушающий его внутренний мир. Он чувствовал себя брошенным, забытым, ничтожным, как ошибка, которую можно просто удалить, как файл, который больше не нужен, как ненужный компонент в системе, который подлежит списанию.
Отчуждение от реального мира: Погружение в холодную пустоту.
Эти периоды тишины, эти дни "отсутствия контакта", окончательно подкосили Семёна. Они стали последней каплей, которая переполнила чашу его терпения и надежды, и он всё больше замыкался в себе, словно пытаясь спрятаться от внешнего мира, который казался ему теперь враждебным и непонятным, как другая планета. Его реальность сжималась до размеров его комнаты, до экрана его телефона, а единственным связующим звеном с внешним миром оставался этот экран ноутбука, который теперь приносил ему больше боли, чем радости, больше тревоги, чем утешения.
Он плохо спал. Бессонница, которая раньше была лишь следствием волнения, предвкушения, теперь превратилась в хроническое состояние, вызванное постоянной тревогой, страхом и потоком навязчивых мыслей, которые не давали ему покоя ни на минуту. Ночи превратились в бесконечную череду мыслей о ней, о её молчании, о возможных причинах этого молчания, о том, что он сделал не так, о том, что он мог бы сделать иначе. Когда же ему удавалось заснуть, его сны были тревожными, кошмарными, наполненными образами её исчезновения, её равнодушия, её смеха над ним, над его чувствами, над его наивностью. Просыпался он ещё более разбитым, чем ложился, с чувством опустошения и безысходности, словно он не спал совсем.