Он снова и снова пытался дозвониться ей. Каждое утро, после пробуждения, ещё до того, как первые лучи солнца пытались пробиться сквозь серые облака, превращая их в жалкое подобие света, он брал телефон. Набирал её номер. Слушал гудки, эти безжалостные, тянущиеся гудки, которые становились всё короче, всё более насмешливыми, всё более отдалёнными, как будто они доносились из другого мира, из другого измерения, где его существование уже не имело значения. Иногда он успевал произнести пару фраз, прежде чем линия обрывалась или переходила на голосовую почту, где его слова звучали как эхо в пустой комнате, как крик в вакууме, как последняя мольба перед лицом бездны. Он знал, что это бессмысленно, что она, скорее всего, не услышит, но не мог остановиться. Это был его ритуал, его отчаянная молитва, его последняя попытка поверить в то, что она просто не слышит, не видит, не может ответить, что это не преднамеренное игнорирование, а просто стечение обстоятельств. Но чем больше он звонил, чем больше он видел, что её телефон либо выключен, либо она сознательно игнорирует его вызовы, тем больше он понимал, что она сознательно выбирает молчать, словно он стал навязчивой проблемой, от которой нужно избавиться, как от вируса, как от ошибки в системе, которая мешает её нормальному функционированию.
Постоянно писал ей в мессенджере. Каждое утро начиналось с нового сообщения: "Привет, Ань. Как ты? Надеюсь, у тебя всё хорошо. Я тут подумал..." Или: "Доброе утро. Просто хотел узнать, как твой день. У меня всё по-прежнему, жду от тебя вестей, как будто жду спасения, как будто твоё сообщение – это единственный спасательный круг в океане моего отчаяния". Он отправлял ей фотографии, которые когда-то могли бы вызвать у неё улыбку, ссылки на статьи, которые, как он думал, могли бы её заинтересовать, мемы, которые раньше вызывали у них совместный смех, превращая его одиночество в нечто более терпимое. Он писал о своих мыслях, о своих чувствах, о том, как сильно он скучает, как он надеется на примирение, на объяснение, на хоть какой-то знак жизни. Он делился с ней своими страхами, своими сомнениями, своими надеждами, как будто она была единственным человеком в мире, который мог его понять, который мог разделить его бремя. Но сообщения оставались непрочитанными. Пузырьки его сообщений висели в воздухе, как безмолвные свидетели его одиночества, его надежды, которая таяла с каждым часом, с каждым новым уведомлением о том, что сообщение доставлено, но не прочитано. Он видел, что она была онлайн, видел, как её статус менялся с "был недавно" на "онлайн" и обратно, но её ответ ему не приходил. Это было хуже, чем полное отсутствие связи – это было знание того, что она видит его сообщения, что она читает их, но выбирает их игнорировать, словно они не имеют никакого значения, словно он сам не имеет никакого значения, словно он – лишь призрак, блуждающий в её цифровом мире, бесплотный и невидимый, хотя и присутствующий.
Вспомнив о том, что они когда-то вместе смотрели фильмы через специальное приложение, где можно было комментировать происходящее в реальном времени, он решил попробовать и там. Может быть, там, в этой общей виртуальной реальности, где они могли быть ближе, она будет более открыта, более доступна, более человечна? Он нашёл их общий чат, тот, где они когда-то делились впечатлениями от просмотренного, обсуждали сюжеты, смеялись над неудачными шутками, спорили о героях, строили планы на будущее, мечтали вместе. Теперь этот чат казался ему кладбищем их отношений, могилой, где покоились последние следы их былой близости, их общей истории, их украденных надежд. Он написал: "Аня, привет. Я знаю, что мы давно здесь не общались, но я очень хотел бы услышать тебя. Ты в порядке? Что происходит? Может, ты просто хотела поговорить? Или посмотреть фильм вместе, как раньше? Я скучаю по нашим вечерам, по нашим разговорам, по нашим общим впечатлениям". Но ответ не последовал. Попытка оказалась столь же тщетной, как и все остальные, как и все его предыдущие усилия, как попытка вытащить душу из мёртвого тела, как попытка вдохнуть жизнь в уже угасший огонь.