Его дни протекали по строго отлаженному, почти алгоритмическому расписанию, повторяясь изо дня в день с минимальными отклонениями. Ранний подъём – обычно в семь утра, без навязчивого трезвона будильника, по внутренним часам, которые были так же точны, как системное время на его компьютере. Утро начиналось с чашки крепкого, почти обжигающего растворимого кофе, которое он пил, сидя за столом и просматривая новостные ленты по технологиям, свежие статьи на профильных ресурсах или листая новые релизы библиотек. Никакой спешки, никакой суеты, никакой необходимости в общении. Это было его время для "разогрева" мозга перед тем, как погрузиться в социальный водоворот, который он воспринимал как неизбежное, но неприятное испытание. Затем – поездка на автобусе до колледжа, маршрут, который он выучил до мельчайших остановок, до каждого поворота, до каждой колдобины на дороге. Автобус в часпик был сосредоточием хаоса и сенсорной перегрузки: оглушающий шум голосов, обрывки чужих, бессмысленных для него разговоров, специфические запахи дешевого парфюма и приторной выпечки из ближайшей кондитерской, невыносимая теснота тел. Семён, если везло, занимал место у окна, но чаще просто стоял, крепко держась за поручень, и сразу же надевал наушники. Грустная, но энергичная музыка, словно невидимый, но абсолютно непробиваемый щит, отгораживал его от окружающего мира. Он смотрел в окно, наблюдая за проносящимися мимо улицами, за безликими лицами людей, растворяя их в своих собственных мыслях о коде, о будущих проектах, о нерешенных задачах, которые казались ему куда более значимыми, чем суета толпы. Это был его личный, проверенный способ выжить в толпе – быть физически там, но ментально далеко, в своем собственном, упорядоченном мире, где каждый пиксель был на своём месте. Он крайне редко поднимал взгляд, чтобы поймать чей-то взгляд, избегая даже мимолетного контакта, который мог бы нарушить его внутреннее равновесие.
Приехав в колледж, он отсиживал три, иногда четыре пары – часы, казавшиеся бесконечными, словно зависший цикл в программе. Лекции по гуманитарным предметам, вроде истории или философии, вызывали у него глубокую скуку и внутреннее раздражение – он видел в них лишь бессмысленное нагромождение информации, которая не имела абсолютно никакой практической ценности, не поддавалась логическому анализу. Даже лекции по программированию, если они были плохо структурированы, излишне размазаны или преподаватель был не в состоянии донести материал логично и по существу, казались ему пустой тратой времени. Он сидел, подперев голову рукой, его взгляд скользил по доске, но мысли уже витали где-то далеко, разбирая на составляющие чужую операционную систему, придумывая оптимизации для кода или выстраивая в голове архитектуру собственного приложения. Иногда он делал пометки, но чаще всего просто слушал, анализируя не столько содержание, сколько структуру речи преподавателя, пытаясь уловить логические цепочки, которые часто оказывались слишком слабыми или вовсе отсутствовали. Он был неактивным слушателем, скорее наблюдателем, ментально отключённым от происходящего, но внешне вполне прилежным.
Единственным человеком, с которым он регулярно обменивался парой фраз в колледже, был Дима – его одногруппник, более динамичный и активный в общении не жили Семëн, но порой он был такой же как и Семён, но без того острого аналитического склада ума, который был у Семёна. Их диалоги были порой до смешного лаконичны и функциональны, с минимумом эмоциональной окраски: – "Пара отменяется?", – "Ты решил домашку по базам данных?", – "Завтра контрольная, помнишь?", – "Кофе будешь?" Дима не задавал лишних, личных вопросов, не пытался влезть в его личное пространство, не требовал излишнего, выматывающего общения, и Семён ценил эту негласную, комфортную договорённость. Иногда они обедали вместе в столовой, и тогда короткие обрывки фраз перемежались долгим, комфортным молчанием, наполненным лишь звуками жевания и шелестом обëртки от какого-нибудь бутерброда, купленного в буфете. Дима был своего рода буфером между Семёном и остальной группой, ненавязчивым подтверждением того, что Семён всё же имеет какую-то социальную связь, пусть и минимальную, не требующую от него чрезмерных усилий. Это была единственная человеческая константа в его переменчивом мире.
Затем следовала обратная поездка на автобусе домой – такое же погружение в свою музыкальную капсулу, как и утром, но теперь с нарастающим предвкушением возвращения в свою цитадель, в свою настоящую жизнь. Он чувствовал, как напряжение, накопленное за день в обществе, постепенно спадает с каждым пройденным километром. Каждый поворот, каждая остановка приближали его к заветной двери его комнаты, к его миру, где не нужно было притворяться, подбирать слова, избегать взглядов, расшифровывать чужие, нелогичные эмоции.