Вместо какого-нибудь крутого, современного, эргономичного кресла с откидывающейся спинкой на колёсиках, регулируемой высотой и поясничной поддержкой, которое можно было бы ожидать у заядлого программиста, Семён сидел на обычном, старомодном, тяжелом кресле, которое, казалось, было перенесено прямиком из гостиной. Тяжёлое, обитое прочной, но уже выцветшей, возможно, даже слегка протёртой тканью, оно стояло на четырёх неподвижных ножках, без возможности вращения или регулировки. Возможно, он просто не придавал значения физическому комфорту, когда его мозг был полностью поглощён работой, или же его аналитический мозг не видел смысла в такой "излишней" трате денег на нечто, что старое кресло "вполне выполняет свою функцию" – позволяет сидеть. Для Семёна важнее была производительность его кода, эффективность его алгоритмов, а не удобство его сидения, которое он, вероятно, даже не замечал, полностью погружённый в мысли.
Атмосфера, царящая в его комнате, для любого случайного гостя, да и для членов семьи, воспринималась бы как тёмная, гнетущая, местами даже душная и застоявшаяся. Специфический запах старой электроники, пыли, бумаги, легкий привкус чего-то, что было когда-то печеньем, и постоянный полумрак – всё это создавало ощущение затворничества, почти герметичной отстранённости от внешнего мира. Но Семёна всё устраивало. Эта атмосфера была для него не гнетущей, а, наоборот, успокаивающей, обволакивающей. Это была его пещера, его личное пространство, его неприступная крепость, где никто не мешал, никто не шумел, никто не требовал внимания, никто не пытался нарушить его внутренний ритм. Здесь он мог полностью раствориться в своих мыслях, в своих проектах, в своём коде, не испытывая ни малейшего дискомфорта от нежелательных внешних раздражителей. Он дышал этой атмосферой, и она была ему роднее любого свежего воздуха.
Несмотря на своё глубокое уединение, Семён не жил один. У него была семья: мама, папа и младшая сестра. Он жил с ними в одной квартире, делил общие стены, соседствовал по комнатам, но фактически был изолирован от них невидимой, но удивительно прочной и почти непробиваемой перегородкой. На контакт он выходил лишь в редких, абсолютно необходимых случаях, которые можно было пересчитать по пальцам одной руки. Это могло быть короткое, едва слышное "Доброе утро" при случайном пересечении на кухне, запрос на еду, если он настолько увлекался работой, что забывал поесть и его звали, или же краткий, односложный ответ на прямой, конкретный вопрос родителей о колледже, успеваемости или планах на вечер. Он никогда не инициировал разговоров, не делился своими мыслями, не рассказывал о своих увлечениях, зная, что они, скорее всего, не поймут его сложные технические изыски или абстрактные рассуждения о структуре данных. Родители, занятые своими повседневными делами и заботами, и сестра, погруженная в свои подростковые проблемы и интересы, уже давно привыкли к его замкнутости, к его привычке пропадать в своей комнате. Они пытались, конечно, поначалу, вытянуть его на разговор, но раз за разом натыкались на стену его молчания или односложных, функциональных ответов, и со временем смирились, возможно, даже приняв это как черту его характера, не подлежащую изменению.
В основном же он всегда сидел в своей комнате. Это было его дефолтное состояние, его убежище, его гравитационный центр. Он закрывался в ней сразу же по приходу из колледжа и выходил только в случае крайней, абсолютной необходимости: в туалет, попить воды, взять еду из холодильника (и то, чаще всего, он брал её, чтобы вернуться и доесть в комнате, избегая общего стола), или если его прямо, настойчиво звали к столу, и игнорировать было уже невежливо. Для него вся жизнь сводилась к этому циклу: колледж – дом – программирование. И это программирование было не просто хобби, не просто занятием, а смыслом его существования, его единственной настоящей, глубокой связью с миром, в котором он чувствовал себя хоть сколько-нибудь комфортно, полезно и реализованно. Семья была фоновым процессом, частью окружающей среды, которая не требовала активного взаимодействия, подобно фоновым задачам на компьютере, потребляющим минимальные ресурсы. И Семён был вполне доволен таким положением дел. Пока что. Глубоко внутри, под слоем тысяч строк кода и аналитических схем, под пеленой отстранённости, таилась крохотная, ноющая пустота, которую не могли заполнить ни строчки кода, ни логические головоломки, ни самые детализированные сюжеты. Пустота, которая иногда, в минуты затишья или перед сном, давала о себе знать, напоминала о своём существовании. Пустота, которую даже самый совершенный алгоритм не мог заполнить, которую не могли скрыть ни победы в виртуальных играх, ни глубокие сюжеты книг, ни энергичная музыка. И эта пустота, пока еще не осознанная до конца, ждала своего часа, чтобы проявиться, чтобы потребовать своего, чтобы нарушить его тщательно выстроенный, изолированный мир.