Один из десяти получал отказ. Такие личности особо выделялись в толпе.
Витек с трудом сдерживал слезы. Он понимал – если согласится, это еще больше отдалит его от тех немногих, которые стали относиться к нему как к близкому человеку. Всесилие – как бессилие, как проказа.
– Я не могу, – постарался говорить твердо, уверенно.
– Можешь! – гневно ответила Фея. – Можешь! Ты можешь почти все.
I Santo California: «Tornero»
Фея подошла к менеджеру у трапа. Ее знали как любовницу директора, поэтому побаивались.
– Пропускайте людей на корабль, – уверенно приказала она. Летающий дворец над головами лениво ворочался, более всего напоминая чудовище, невероятное и немыслимое, в какую точку пространства-времени его ни помести. Оно и было самой главной иллюзией на этой сцене, расчищенной от других персонажей. Кроме жизни и смерти.
Фея никогда не была на борту, но живо представляла себе нагромождения роскоши внутри. Чудеса немецкого дизайна. И иллюминаторы в полнеба…
– Фея Егоровна, уже сто девяносто восемь, – ответ дрессированный, не терпящий возражения, заточенный усмирять любое проявление недовольства политикой компании. – Не взлетит.
– Не взлетит, так упадает в воду. Те, кому нужно, выплывут. Вы, друзья, пока пойдите, пособирайте спасательные кружочки. Я здесь сама пофильтрую.
«Скорее спасти всех и заняться любовью!..»
Девушка и сама не понимала, зачем помогает Кораблеву. Возможно, чтобы быстрее удовлетворить страждущих и наконец в полную силу заняться собой.
Фея читала по глазам охранника, как ему хочется прямо сейчас нажать кнопку рации, обсудить с руководством нештатную ситуацию и неприемлемую инициативу любовницы шефа. Девушка провела рукой в воздухе – и в кулаке у нее появился олимпийский факел с вполне себе олимпийским огнем:
– Хочешь, сочинская Олимпиада триумфально завершится победой нашей сборной? – Всучила менеджеру возникший в воздухе древнегреческий дивайс. – Ступай, не переживай ни о чем.
Отойдя на приличное расстояние, менеджер с трудом сбил огонь и заговорил по рации.
И пошли люди. Гомон на площади усилился. У многих обреченных появилась надежда – теперь их не остановить. Они бросали к подножию трапа какие-то кухонные реликвии и окрыленные взлетали на борт. На лицах – улыбки-слезы и никаких сомнений в том, что перегруженный дирижабль может взлететь.
Сказать сейчас «нет» – значит подхлестнуть бунт, бессмысленный и беспощадный.
Витек не смотрел на них – вжался в скамейку и плакал по-детски, навзрыд. Он предвидел – нынешнее проявление сверхъестественных способностей сделает его окончательно неприкасаемым.
Таких возносят или забывают. Верят, забрасывают камнями, устраивают казни. Чаще – и то, и другое, и третье, с минимальным разрывом во времени. Смотрят снизу вверх, потом сверху вниз, потом начинают путаться. Редко кто понимает – человек могущественный нуждается в противовесе. Не в повторении, а близости с неравными… Витек упустил возможность жить наравне с теми, кто хоть немного им дорожит, – не превратил свою безмерную силу в бесконечную слабость. Остался шансом, условием, гарантией – кем угодно, только не тем, кого просто любят.
В скверике никого не было. Как всегда, никого рядом. Витек встал и поплелся прочь от голгофы, где люди спасались от самих себя.
В этот день на розовом дирижабле совершили прогулку двадцать пять тысяч девятьсот пятьдесят два человека – все, кто пришел на площадь. Все, кто надеялся не исчезнуть.
Человек, совершивший чудо, остался неизвестен.
Никто не видел оборванного паренька, уткнувшегося лбом в кору чахлого тополя, лишь бы не наблюдать исхода людей.
Глава 2
Слышь, чувак, весь гребаный мир против нас…
Robbie Williams: «The Road To Mandalay»
– Александр, мы так не договаривались. Очень недальновидная инициатива.
Президент говорил спокойно, однако складывалось ощущение – он задумчиво поглаживает красную кнопку, уже уверенный в необходимости нажать, но еще не определившийся, когда.
Просмотрев доклады службы собственной безопасности «Нашего Неба», Кораблев воссоздал картину инцидента.