Почти столь же часто память пучило бытовой зарисовкой. Этот случай произошел в подъезде его дома. Лехин сосед, хачик Эльдар, регулярно воровал у другого соседа, Ромы, почту. Рома установил в почтовом ящике капкан – четыре бритвенных лезвия. Кратер встретил Эльдара на месте неудавшегося преступления. Подушечки пальцев покрывали ровные порезы – слепо тыкаясь в нутро ящика, Эльдар не сразу почувствовал боль.
Хачик стоял и нянчил свою руку. На лице – высшая степень недоумения. Он никуда не хотел уходить, пока не постигнет свершившегося. Кровь по пальцам текла в ладонь…
После того как число подобных воспоминаний превысило десяток, Кратер стал коллекционировать свои и чужие страхи.
King Crimson: «Epitaph»
Фея возвращалась в Москву.
В долгом яростном споре с самой собой она победила себя, обрушила на плечи еще одно тяжкое соображение: «Все произошедшее в Полушкино иначе как убийством назвать нельзя».
«Не надейся, что ты дала ей больше, чем у нее есть, – убедила Фея себя. – Эта авантюристка – прекрасна. Целеустремленная, цельная, веселая. А ты – сволочь. Хмурая и злобная. И даже более мертвая, чем уничтоженная тобой девочка. Ага».
Носки мокрые, в кроссовках хлюпает вода. Подошла к рельсам. Издалека свистела электричка из Можайска. Девушка долго концентрировалась на том, как ей плохо, как она ненавидит. Электричка пролетала мимо. Фея смотрела в замызганные окошки, за которыми не разглядеть мерзких людей.
Потом бесстрашно шагнула к гремящему составу. Ветер надеялся затянуть ее в воздушный поток, уносящийся вместе с поездом к Москве. Земля под ногами испуганно дрожала. «Ан-на Каре-нина… Ан-на Каре-нина…» – обдавая жаром, гремели колеса.
Ненависть, прежде всего к себе самой, – единственное надежное лекарство, – заменила ей страх.
Фея сжала руку в кулак, выбросила вперед и вверх, чтобы достать до зеленого корпуса электрички. Она дотянулась до грохочущего железа, контуры которого туманились из-за скорости. Ей должно было оторвать руку. Вместо этого вагон, в который она неуверенно ткнула кулаком, сильно накренился. Пролетев по инерции несколько метров, он начал опрокидываться на противоположную сторону железнодорожного полотна. Завизжали тормоза. Шум, грохот, лязг.
Сильнее всего пострадала часть состава, следующая за перевернувшимся вагоном. Голосили женщины, орали дети. На насыпь вываливались окровавленные люди, бежали куда-то спасать раненых.
«Самое сложное – менять судьбы других людей», – говорил дядя Викентий.
«Я легко научилась этому. Не просто менять – останавливать пульсирующие инерцией судьбы. С полпинка. На скаку! И нет мне равных ни по ярости, ни по безысходности. Пусть моя состоявшаяся смерть станет всему оправданием».
Покореженные вагоны развернуло поперек рельс. Осколки битых окон, слезы, груды разорванного, как бумага, металла. Нет ничего страшней. Нет ничего прекрасней.
«В мире реальном твое зверство отзовется какой-нибудь катастрофой. Мертвых и работы тебе точно прибавится, – обреченно думала Фея. – Что ж, я готова к подвигам. Уничтожать покойников – самый отчаянный, самый безжалостный героизм, которому, наверное, нет прощения».
Фея возвращалась в Москву, чтобы участвовать в операциях по нейтрализации крайне активных фантазеров, разрушающих миры иллюзиями.
Она возвращалась, чтобы на Пушкинской площади встретить Саню.
Чтобы влюбиться и окончательно исчезнуть.
Агата Кристи: «Легион»
Ощущение страха иррационально. Его не нужно привязывать к логическим объяснениям. Беспокоят не сюжет, не связь событий, а образы, которые промелькнут в темноте спальни. Содержательное описание теряет свойства первозданного ужаса.
Любимый страх Кратера – лифты. Падающие. Подпрыгивающие. Останавливающиеся. В которых не хватает воздуха и гаснет свет. Самое страшное – будничность. Просто день, просто выход из дома. Лифт опускается, открываются двери – а за ними полумгла огромного бесконечного подвала с земляным полом, бесформенными конструкциями во мгле, на периферии зрения. Потолок, стены, все дневное, прочное, за что можно было бы зацепиться взглядом и начать отсчет нового пространства, – отсутствуют. Здесь не хочется оставаться, но кнопки мертвы. Только ты и темный подвал. Двери не закроются, лифт не уедет. Обреченный человек и тьма еще долго будут вглядываться друг в друга. Пока бессилие и безысходность не возьмут верх, и он не шагнет ей навстречу, понимая – выхода из забвения уже не найти, надеясь очень быстро потерять сознание, когда повстречается с первым монстром из этого незнакомого, ужасного мира. Горящие глаза, кровавая пасть, метания в темноте… Конец.