– Кстати, Дуг, ты в понедельник очень занят?
Я вытащил свой календарик:
– Я бы сказал, частично. Но мне ничего не стоит переиграть. А разве ты вечером не навещаешь отца?
– Ну да, хотя я подумала, может, нам поехать вместе? Он частенько о тебе спрашивает.
– Чтоб втроем провести вечер?
– Ну да, я подумала, что могла бы заскочить за тобой сюда к шести, чтобы потом, – продолжала она, глядя в окно, – вдвоем отправиться примерно в четверть седьмого.
– Чудесно! Звучит заманчиво.
Я вышел победителем из традиционного сражения, не позволив Вивьен мыть после завтрака посуду, проводил ее, помыл посуду, написал одно письмо и погрузился в безделье до тех пор, пока три коротких звонка не возвестили об уходе на работу возражавшей против моей игры на рояле бухгалтерши Гвинет Икбаль, которая жила внизу. По этой причине я немедленно сел за инструмент, хотя и знал, что также возражавший против моей игры Фазаль Икбаль сидит дома и просидит еще с час или больше, занимаясь бог его знает чем. Однако он был более терпим к моей игре, поскольку я возражал – и, как мне казалось, имея больше оснований, – против вибрирующих завываний, перемежающихся взрывами громких щелчков, которые Фазаль имел обыкновение производить с помощью некоего принадлежавшему ему прибора и которые я терпел.
Я проиграл весь бетховенский опус № 109 сначала частями, а после чашки кофе весь целиком. По завершении сказал себе, что, может быть, Икбали вовсе не так уж привередливы. С прилежным усердием руки следовали за мыслью, однако мысль текла слабо и вяло, позволяя глазам брать на себя львиную долю ее обязанностей. Я сказал себе, что моя излюбленная отговорка: из меня не вышло пианиста-солиста из-за упорного нежелания моего учителя фортепиано воспрепятствовать моему переключению на духовой инструмент и уходу в духовой оркестр, – была лишь отговоркой, не более. Что говорить, бренчание на фортепиано сохранилось как связующее звено с прошлым, однако в будущем стоит ограничиться клавиатурой пишущей машинки, что принесет более определенные и осязаемые результаты.
К половине двенадцатого я решил, что с меня хватит, и вышел из дому в надежде, что какой-нибудь королевский кортеж, или спортивное мероприятие, или же одновременный приток в центр Лондона по какой-то таинственной, типа миграции леммингов, причине дополнительно десятка тысяч автомашин позволит мне убить хотя бы минут сорок пять из оставшегося времени. Ни черта подобного, как сказал бы в данном случае Рой. Как обычно в таких ситуациях и происходит, большая часть горожан устремилась в то утро по кольцу, а большая часть оставшихся уже отбыла на побережье Ла-Манша. Водители автобусов, на которые я садился и пересаживался, демонстрируя натиск и удаль, прорывались через светофоры на последнем мигании желтого, выруливая в самые удобные для движения ряды и устремляясь вокруг Марбл-арч и Гайд-парка с такой неистовостью, будто иначе им грозило увольнение. Без двух минут двенадцать я поднимался по ступенькам в Александра-холл. В вестибюле тип с маленькой головкой и в Униформе с непонятной враждебностью ринулся вперед, преграждая мне путь. Практически немедленно меня признав, он в лице поменялся, изобразив опять-таки непонятное радушие.
– Репетиция в самом разгаре! – уведомил он меня.
– Да, я так и понял.
Головка у швейцара как-то ужалась до размеров половины головного убора:
– Там и так уже сидят больше десятка.
– Что ж, в компании веселей!
– Фамилия?
Идентифицировав меня с третьего захода после «Как-как?… Рэндалл?…», малый, испытав некое внутреннее затруднение, решился все же не подвергать меня обыску и пропустил. Я сел примерно в последней трети зала, как было предписано его акустикой. Стоя на возвышении перед партитурой с лежавшей там дирижерской палочкой, Рой был без пиджака, его рубашка с длинными рукавами цвета фламинго, отделанная рюшем, очень даже пришлась бы по вкусу Вивьен. Оркестранты чутко ему внимали.
– Прежде всего, гобой! – говорил Рой. – Попрошу до самого начала следующего такта не обрывать ту половинку. В целом по этой части: деревянные духовые уже звучат гораздо лучше, я бы сказал, отлично, однако хотелось бы чуточку сочнее звук у третьего и четвертого кларнетов и чуть пригасить у первой флейты. Струнные в целом, постарайтесь чуть побольше теплоты! Напевнее. Знаю, знаю, столько всякой хреновины говорится вокруг напевности, и, боюсь, она не лишена смысла. С удовольствием сказал бы иначе, но лучше слова не подберешь. Только не надо считать, будто здесь только и нужно играть напевно. В таких масштабных произведениях вы должны регулировать темп сами, хотя бы немного сдерживайте темп, иначе к моменту финала полностью выдохнетесь. Отлично, теперь пройдем всю часть от начала и до конца. Все готовы? Превосходно!