Не надо мне было это говорить ей или кому угодно на крейсере, даже Перепелкину. Ему – потом, может быть.
Потому что есть не только Алексей Немоляев, еще есть «мы», и это люди, которые никуда не спешат, потому что Россия – угрюмо сонная, злобная от речей агитаторов, терзаемая бомбистами и прочими неудачниками – она сама идет к нам в руки. А больше ей идти не к кому. По одной простой причине: управлять страной должны те, кто к этому более всего пригоден. Когда таким людям не дают дороги, возникают всякие недоумия, но они никоим образом не бесконечны.
Как выглядит переход от хаотичных и взбудораженных разговоров в ресторанах к работе – настоящей, неторопливой, организованной? Переход этот – чудо, других слов не подберешь. Но оно случается, особенно если вся империя его ждет.
Я в общем-то оказался в этой компании случайно и первое время смущался невероятно. Три князя – не пустяк, а у нас их ровно столько. Но меня позвал мой почти ровесник – Сергей, некий ординарный профессор Киевского университета, познакомились мы с ним через супругу – урожденную Токмакову, это длинная история. А завершилась она коротко:
– Господа, рекомендую вам человека с острым чувством видеть… Как бы сказать – видеть то, что другие не видят. Я бы рискнул добавить, что Алексей Юрьевич Немоляев одарен способностью чуять ветер до того, как он повеет. А занимается он в жизни – новыми людьми. Людьми уже нашего времени. В поэзии и прозе прежде всего, но не пренебрегает любыми героями, которые еще не знают, что станут героями. Пусть продолжает этим заниматься, но пусть делает это для нас и будет с нами.
На самом деле все было не так быстро, мы тайно заседали несколько дней на частных квартирах в Петербурге, я слушал – и мне было страшно. Потому что у этого «мы» появилось название – я не буду его произносить даже сам себе, пусть будет просто Союз; и появились цели. И довольно страшные цели – конституционная монархия вместо самодержавия (все об этом говорят, но попробуй сделай), и избирательное право, и – жутко сказать – возможность отбирать частные земли, хотя бы теоретически.
Появились также средства – то есть публичные, гласные, массовые кампании, так же как и письменное творчество (последнее было уже по моей части в том числе).
Я немедленно притащил в этот… наш уже… Союз своего подзащитного – совсем желторотого юнца, Станислава, которого раньше дважды спас от редакторского гнева и вообще сделал уважаемым человеком. И мы занялись с ним тем, что нам было поручено, – старались чуять ветер. Видеть новые имена на смену умиравшему Чехову и смешному маленькому старику Толстому – и сколько же их, этих новых гениев, готовилось к величию и славе! Надо было говорить с этими людьми, привлекать их на нашу сторону, становиться их друзьями. Ну а нам со Станиславом только этого и хотелось.
Самое страшное: Союз был подпольным, мы только что не изготовляли на квартирах динамита (да и не нуждались в таковом). И тут пришел октябрь, когда решено было собрать второй съезд и открыто, легально бросить всем в лицо список лучших, умнейших, талантливейших – нас; и взять штурмом Земский съезд; и начать создавать свои профсоюзы; и учинить по всей матушке-России кампанию банкетов с речами – бесстрашными и дерзкими…
А я вместо этого за четыре дня до вымученного всеми нами съезда стоял уже на палубе смешного старого крейсера с замечательным командиром. Стоял – и надеялся, что мой киевский друг Сергей хоть в чем-то был прав и мне надо ехать.
– Алексей, да напротив же – ты приобретешь там знания и опыт, которых нет ни у кого из нас, – уговаривал меня он. – Страшно сказать, но ты прикоснешься к войне и поймешь, что это такое. Ты увидишь мир как он есть. Ты найдешь нам новых людей – лучших и сильных. И тебе тогда не будет здесь равных. А что из этого ты получишь в облаках папиросного дыма здесь, в вашей ледяной столице?
Я перевел взгляд на горизонт.
Там были птицы, птицы с горячего африканского берега.
Когда появляются эти белые стаи, значит – рядом земля. Сначала земля – как облака другого рода, почти неотличимые от обычных. Но вот закат – и континент на горизонте становится черным, сизым, лиловым рисунком по лазорево-персиковому небу. Там – подушки кудрявой зелени, или щетинка стволов по гребню горы. Но мы этого не увидим, потому что ближе не подойдем.
Мы продолжим наш танец по лакированным волнам, неуклонное движение цепочки огней к дальнему горизонту.
Я вытащил карандаш и начал записывать эти драгоценные слова, потому что иначе они забудутся, и очередной очерк в «Ниве» чего-то лишится.
Если происходит катастрофа, то предвестником ее могут стать мелкие неприятности. И вот какие: я опустился до подслушивания под дверями.