Но, повторим, ни слова на эту тему мне никто не сказал. Потому, в том числе, что все новости из дома смывались раз за разом новыми волнами подробностей того ужаса, который произошел с Порт-Артуром. И с эскадрой (а это 50 кораблей!), которая там сгинула. Вот это читали и пересказывали все.
Зря я договаривался о встрече с Александром – лейтенантом Александром Колчаком, о котором рассказывал Вере, подумал в какой-то момент я. Он теперь, после Порт-Артура, в лучшем случае в плену, а в худшем – нет больше замечательного полярника и героя нашей, настоящей, будущей России.
Самое плохое было даже не то, что мы и наши корабли теперь шли в пустоту, образовавшуюся на Дальнем Востоке после Порт-Артура. Проблема была в том, что мы как раз никуда не шли – Вторая Тихоокеанская эскадра день за днем проводила у Мадагаскара, и никто не мог сказать, что с ней будет дальше.
Пушистый песок, наклонные пальмы, голоса рыбаков, отталкивающих от берега хрупкие лодки, каждая эфемерно зависает между двух поплавков на длинных поперечных жердинах.
И фигура нашего – да, с «Донского» – матроса, с озабоченным лицом поднимающегося с этого пляжа. Он на всякий случай даже козырнул мне, как человеку, чье место – в кают-компании. Круглое, сильное лицо, умные глаза. Имени не знаю.
Я сделал шаг на песок, подумал, что здесь надо ходить босиком, – и чуть не споткнулся об одинокую фигуру в тени ствола пальмы, сидящую на аккуратно подстеленном журнале. Нет, не «Ниве».
Повеяло чудесным запахом сигарного табака.
– Извините, Иван Николаевич, я… эм-м-м, ну то есть не хотел прерывать… я просто хотел подойти к морю…
– Ну вот вы и подошли к нему, – улыбнулся командир «Дмитрия Донского». – И вы ничего не прерываете. Только что была конфиденциальная беседа с одним из членов команды, так он уже ушел. Расстроенный. И что вы хотите с такой фамилией – Шкура, тут неприятности неизбежны. Присаживайтесь, буду рад.
Он улыбнулся и похлопал рукой по песку. Потом аккуратно приблизил сигару к губам и окутал дымом узкое лицо с выдающимся подбородком.
Я посмотрел на французскую газету в своей руке – на берегу я ее пролистывал, сидя в кафе или на скамейках, – и решил, что командир прав, печатная продукция бывает полезна не только для чтения.
Достал свои папиросы, бросил взгляд на Лебедева. И вдруг подумал, что – как раньше с Перепелкиным – вижу рядом, совсем близко, сам себя, только этот другой «я» старше. Мы ведь похожи: небольшая испанская бородка (делающая ее обладателя недоступным на вид), русые волосы, светлые глаза.
Да мы и одеты одинаково – он был не в кителе, а в обычных белых брюках и такого же цвета гражданской рубашке с нагрудными карманами, у ног его лежал пробковый шлем. Сейчас по всему берегу бродят толпы офицеров и матросов в этаких несерьезных нарядах, наслаждаясь пусть горячим, но ветерком среди зелени.
– Я, собственно, давно хотел вам высказать свое уважение, – вдруг улыбнулся Лебедев, глядя снизу вверх на дым своей сигары. – Да как-то не было ситуации. Мы вас все прочитали. Каждый по-своему. Честно скажу – не ожидал.
Говорит Лебедев негромким голосом, иногда чересчур быстро – как бы очередями.
– Знаете как: бывает, просмотришь – ну, человек занят делом. Что-то пишет. Кто-то его читает. Ты его уважаешь именно как занятого делом. Иногда оцениваешь – знает ли это дело хорошо. Но здесь…
Я ждал его слов как приговора.
– Вы не репортер, Алексей Юрьевич. Вы человек, который ведет со мной важный разговор о чем-то существенном. Или старается это делать. Вот такое впечатление, – высказался наконец он. – Это заставляет относиться к вам серьезнее, чем просто как к пассажиру и гостю.
Не то чтобы меня так легко расслабить приятными словами. Но тут есть исключение – если слова эти относятся к единственному, по сути, делу моей жизни. Тут я беззащитен перед любым высказыванием. А потом, это же говорит не кто-то, а Лебедев.
Я начал улыбаться, закуривая свою папиросу. Табак – волшебная вещь: он – мир, доброта, задумчивость. Если я начну курить здесь сигары, все посмеются и скажут, что я подражаю Лебедеву. А вот когда-нибудь потом – возможно, и начну. Уж очень они у него в руках хороши.
– А я как раз думал о смысле моих усилий, – сказал я ему. – Представьте, Иван Николаевич: иду по набережной, вижу толпу непонятных негров, пару французов, корабли наши чернеют где-то вдали, я никому особо не нужен, местные знать не знают, что я делаю в жизни. И вдруг задумался: ведь здесь, как на Марсе. Ну, вы знаете, что творится у нас дома, а тут – ничего не творится, им все наше непонятно. И я вспомнил… вас. Вы ведь несколько лет были чуть не грузчиком… где, в Марселе? И как это ощущается – если нет России? И нет того, что нас всех сейчас поедом ест.