История с этими убийствами – конечно, говорили о них в каждом экипаже – прорвала какую-то плотину. Вдруг здесь, на Мадагаскаре, все поняли, что так дальше с эскадрой продолжаться не может. Потому что пока дома убивают, тут, под боком у Африки, стало твориться нечто иное.
– На живот пожалуйте, – сказал мне добрый доктор. – Ну, сейчас будем дергать. Семь раз. И сможете возвращаться к вашей разгульной жизни. Так, сначала мазью… Только не советую. Я насчет разгула. Люди как-то оскалились, знаете ли. Офицеры с «Александра» напоили шампанским обезьяну и собаку и заставили их драться – ставили большие деньги, между прочим. А шампанское здесь стоит уже шестьдесят франков, не знали? Вывески везде на русском, и дерут, дерут деньги.
– Дергайте смелее, – мужественно сказал я.
– Да дергаю, дергаю, вот вам… Люди сходят с ума. Это я вам ответственно заявляю. И не разберешь, в чем дело. То ли от российских новостей ополоумели. Так-с… последний шов. То ли от дрянного провианта на борту. Едим замороженное и подпорченное. Вы в кают-компании давно были?
И тут я вспомнил, что ковылял туда в последние дни в не вполне урочное время, ел не разбирая что… но и правда это было как-то не очень вкусно.
И этим же вечером я вышел обратно в свет – с наказом доктора назавтра снять последнюю повязку самому и выкинуть ее вон – и, наконец, понял, что эскадра и правда сходит с ума.
Никто не обращал на меня особого внимания, потому что две мои царапины – не худшее, что происходило на берегу, да и на кораблях тоже.
– Офицер переоделся матросом и начал бросаться на людей и кусать их. Это как?
– А это делириум тременс, вот как. Водка из пальмы – очень не советую, как врач вам говорю. И кстати, о водке…
– На «Орле» старший офицер распорядился организовать плетение лаптей. А где, в самом-то деле, взять обувь и обмундирование? Четыре с половиной месяца в плавании. То уголь, то ремонт. Даже почетный караул на судах похож на ободранных корсаров.
– Бешеный Бык устал телеграммы в столицу давать. И распорядился командирам как угодно вести заготовки на берегу. А что тут заготовишь?
(Блохин очередного «Бешеного Быка» демонстративно не заметил.)
– Константин Платонович, откройте секрет. Что вам сказали сегодня на флагмане? Мы же слышали…
Блохин издал вздох, похожий на рычание:
– Секрета нет. Второго февраля вышла из Либавы третья эскадра в составе пяти кораблей и группы транспортов.
– Время в пути – сколько?
– Как пойдет.
– Ну вот, теперь все ясно. Хоть не домой с поджатым хвостом.
Разговоры стихли, и кто-то в командирском углу задушевно сказал:
– А что-то давно не звучал этот, модный, Рах… как его там. Пластинки в шторм не побились?
И мы опять услышали звон рояльных клавиш под вашими, Сергей Васильевич, пальцами.
А, как я вам и говорил, если бы этой музыки не было, то дальнейшие события пошли бы хоть на миллиметр, но по-другому.
А пошли они вот как: ко мне подошел Шкура. Или, точнее, сигнальщик какой-то статьи… в этих статьях я путался тогда, путаюсь и сейчас. А сигнальщики – что важно для понимания последующих событий – грамотные люди, которые знают все, потому что читают все эти завораживающие мигания огней на мачтах.
Итак, вот он, Шкура – Федор Шкура, человек, умеющий держаться с достоинством. С одной стороны, «дозвольте обратиться», с другой – никаких вашбродей, даже несжеванного «вашего благородия», а просто «господин Немоляев».
И обратился он ко мне с предложением, которое просто нельзя было отвергнуть.
– Господин Немоляев, матросы сейчас очень взбудоражены. Читают все, говорят обо всем. Читают вас в «Ниве». И возникла к вам просьба – пойти к нам и поговорить. О чем угодно. Обо всем.
Тут я застыдился. Уже который месяц я упрекал себя – нельзя жаться к офицерской кормовой части крейсера, надо научиться говорить с матросами, особенно если ты собрался пробуждать, вместе с первыми умами империи, лучшее в этой империи. То есть один или два раза я даже пересиливал себя и шел вниз. Но каждый раз проклятая застенчивость задавала мне вопрос: а это как? Ты опять пойдешь в кочегарку, в трюм, скажешь среди пахнущей маслом и углем духоты: ну как живете, братцы? И они так к тебе и кинутся открывать душу.
– Видите ли, господин Шкура… эм-м-м… но рассказывать обо всем слишком легко. Давайте подумаем… мои очерки, вы говорите… чем я занят в жизни – а я смотрю на людей вокруг себя, тех, кто создает смысл жизни. То есть – на литераторов, поэтов. И раз так…
И раз так, то тем же вечером я воспользовался наконец давно данным мне Лебедевым разрешением ходить по всему крейсеру и говорить с кем угодно. Все свободные от вахты были здесь, кроме одного члена команды; история с его отсутствием прозвучала громко только на следующий день. Все были здесь, потому что, несмотря на общий развал и шатания, никто в эскадре не нарушал пока приказа адмирала – с наступлением темноты все сообщения между кораблями прекращаются, никто не едет на берег, с бортов спускаются противоминные сетки, вахтенные начеку.