Я думал, что окажусь на жилых палубах, где множество коконов – то есть коек матросов – и меж ними подвесные столы, там пьют чай и читают. Россия неграмотна, говорите вы; но на наших кораблях читают все подряд, старики говорят, что никогда у народа не было такой жадности к знаниям. И здесь грамотные – ценные люди, они читают вслух прочим. Грамотных на кораблях, кстати, очень много.
Но меня повели на батарейную палубу, я устроился с оглядкой на мощную казенную часть какого-то орудия. Здесь был воздух. Во многих помещениях корабля такового не обнаруживалось, крейсер за день раскалялся до безумия. И первое, что встречало человека в душных переходах – это запахи, самые неприятные.
А я как раз тогда начал заниматься смешным делом, на которое натолкнула меня Инесса с ее Regent de France. Дело в том, что я как-то хорошо запомнил запах того разгоряченного персонажа, который стаскивал с меня в гальюне рубашку и рассматривал мои родинки. И сейчас я попросту принюхивался ко всем и каждому – и пока что того запаха не обнаруживал; сразу скажу, не обнаружил его и здесь, хотя, по правде, к матросам в задних рядах не приближался.
– Знаете, вашбродь, что такое снаряд для двенадцатидюймовых? Это двадцать пудов. Полузаряд пороха – десять пудов. У нас тут послабже, калибр не тот. Не-ет, человек такое не подымет. Гидравлика, электричество, вашбродь. Вон оттуда, по элеваторной трубе, из бомбовых погребов, с самого дна возносится. Ну вот, все собрались. Начинайте, вашбродь.
Что ж, я этого хотел – я это получил.
– Уважаемые господа, я буду говорить с вами о смысле поэзии. Почему во всех странах во все времена поэт – это божий человек?
Я увидел, что к нам присоединился отец Петр; интересно, что он мне потом скажет насчет ереси и прочего.
– А что же такого делает поэт? А он всего-то ищет и находит слова. Но что такое слово? Почему в Евангелии от Иоанна сказано, что слово – это бог?
Священник кивнул и расслабился.
– А потому, что слово отличает нас от зверя. Зверь чувствует то же, что и мы. Но он не может чувство превратить в речь, это удел созданий, к которым прикоснулась рука бога. То есть нас. И вот слово… мы же эти слова все знаем… но вдруг находится человек, который эти слова соединяет так, что мы говорим себе: да я ведь это чувствовал, да я ведь это знал, но сказать не мог – а он может. Он от божественного корня. И вот вам человек по фамилии Бальмонт…
Я обвел всех взглядом: ни одной ироничной улыбки, ни одной скучающей физиономии. Максимум – каменные лица, подсвеченные красными глазами цигарок.
– Давайте посмотрим, как Бальмонт рождает чудо. Вы скажете – я же знаю все эти слова. Но почему я не мог их соединить вместе так, как умеет эти сделать он?
И в батарейной палубе зазвучало то, чего здесь не было никогда:
Что было дальше, когда мы поговорили о Кощеях и царевнах, о том, что с нами всеми будет дальше, и о том, зачем нам плыть на Дальний Восток: дальше была проза. Упоенный матросским чаем (они не знали, как еще меня отблагодарить), я попросил показать матросский же, то есть ближайший, гальюн.
И в очередной раз убедился, что гальюны для меня – опасное место, по крайней мере на этом корабле.
Потому что там сверху прочих лежала бумажка, по цвету и прочему облику – точно как одна из украденных у меня прокламаций. Я ее и схватил, чтобы это подтвердить – а вот нет, то была хоть и прокламация, но совсем другая. И это был лишь обрывок.
Но смысл оборванных строчек был до предела ясным и пугающим: