Вообще-то ключевым в этой истории оказывается телеграф. Что мы видим в очередном французском порту: моряки толпой осаждают этот непременный атрибут цивилизации, здание, обычно слегка обшарпанное, но с колоннами и гулким мраморным полом. Трудно ли договориться со злодеями в Петербурге о том, что попытку надо повторить? Дело одного-двух дней, подпись – «Л», то есть «Люцифер», с того конца тоже клички вместо имен…
Если план корабельного бунта также был заготовлен заранее, то всего-то надо было знать географическую точку, где вышедший в одиночное плавание крейсер необходимо перехватить в море и увезти груз на опять же небольшом катере.
А вот тут уже роль Ильи резко меняется. Еще раз: на самой эскадре каждая новая стоянка – секрет от всех, но маршрут могли знать и в Петербурге. Так что дело уже не в том, чтобы Илья снова и снова сообщал своим о том, где поджидать крейсер. Дело в том, что кто-то должен подготовить бунт, а далее и возглавить его, пусть на короткое время. Потом-то, конечно, такому человеку надо исчезнуть, на том самом маленьком суденышке, увозящем ящики с золотом. И сделать это быстро, потому что, скорее всего, бунтующему кораблю Рожественский не дал бы далеко уйти, да и угля – на сколько там дней пути?
Фактор времени: мы у Мадагаскара со второй половины декабря, сейчас февраль, если выслать пару решительных боевиков куда-нибудь в Капштадт, на юг Африки, заранее, то расход средств и людей получается небольшой. А если у наших социалистов-революционеров есть зарубежные собратья что в британской части мира, что, допустим, в недалекой отсюда португальской, то и ехать никуда не надо. Опять телеграф. Все получается.
Но дальше – все то же: как взбунтовать целый корабль?
А с другой стороны, как же его не взбунтовать, если уже в январе не только матросы, а и офицеры по всей эскадре начали сходить с ума. Сколько бывших арестантов и штрафников в эскадре – таких, как Федор Шкура? Сколько тайных социалистов-революционеров и всяких иных членов той самой рабочей, социал-демократической и прочей партии? А открытых агитаторов? Да здесь только брось спичку… Бунтовали ведь у нас несколько кораблей одновременно, в том числе потому, что в самой России…
Тут я начал хвататься за бумагу и карандаш, потому что очерк возник, как мачтовые огни корабля на горизонте, – сначала ведь мы видим только мачты и голубоватые от света прожекторов облака, потом покажутся и надстройки, потом ровный ряд огней по борту.
И вот тут Илья наконец оказывается настоящим Люцифером. Это Илья, такой Илья, что лучше и некуда. Узнать имена трех-четырех эсеров на борту – для этого есть телеграф на берегу. Поговорить с ними, подтвердить свою принадлежность к партии, с переподтверждением опять же по телеграфу.
Революцией бредят десятки матросов, сотни боятся идти на войну, это нормально – бояться; так что люди найдутся, дело недели-двух. Подготовиться к захвату корабля, в момент, когда всяческий ремонт закончен (и твои гальванеры дают свет), а уголь загружен. Штаб восстания вырабатывает план действий, исходя из того, что основная масса матросов как минимум будет нейтральна.
И Илья – с пылающим сердцем, но внешне холодный как лед – на командирском мостике крейсера (офицеры в лучшем случае сидят под арестом где-то в трюме). Вот оно – чтобы хоть раз поднялся в жизни вихрь. Громадные заголовки в газетах по всему миру: расстреляют ли русские собственный крейсер у берегов Африки? Белоснежный мундир, знаменитое на весь мир имя – Ilya Perepelkin. Памятники, улицы, которые назовет в честь мятежного лейтенанта благодарная Россия. Но это потом, а в реальной и победительной жизни – лейтенант прыгает в неизвестный катер, загруженный загадочными для его команды ящиками из каюты Дружинина (команда, повторим, не понимает тут ровно ничего), скрывается за штормовым горизонтом и меняет имя, а прежнее тает в тумане мировой истории. Крейсер же с изумленной командой бессмысленно болтается по волнам, медленно окружаемый броненосцами Рожественского с их расчехленными орудиями…
Да, это – настоящий Илья.
А до его бегства на катере настоящий Алексей Юрьевич Немоляев, подумал я, читает бунтующим матросам то ли Бальмонта, то ли вот этого странного студента по имени Блок – мы как-то с ним встречались, здесь нечто интересное, пусть его никто и не знает всерьез… Может, и арестованным офицерам то же читает – Лебедеву вот, если тот останется жив. Какая завидная судьба. Какой прекрасный вихрь.