Может быть, в этот раз дело серьезно, подумал я.
Помню, что дальше довольно долго опять все было как обычно – но я ничего делать не мог, поскольку что-то творилось с офицерами. Они стали другими, казалось, что выше ростом, и говорить с ними было невозможно. Я раздраженно пошел к себе в каюту, чтобы никому не мешать – и тут чуть вздрогнула палуба, раздался грохот. И точно такой же – сзади, с «Мономаха». И еще, и еще.
Кабельтовых в двух от нас из воды, слева, вырос столб черного дыма. «Как демон пустыни, только этот живет в воде», – записал я в блокнот.
Морской бой – не такая и страшная штука, подумалось мне, когда часа где-то в два мы все даже успели наскоро и повахтенно пообедать. Но все чаще из-за горизонта, спереди, где находилась голова нашей колонны, доносился знакомый по артиллерийским учениям звук рвущихся простыней, а потом рваться они начали без перерыва.
Ровный ход крейсера остался в прошлом – мы постоянно поворачивали, даже стопорили машины, грохот наших орудий и тех, что за горизонтом, не прекращался. Но дальше все стало чуть тише, я бросил взгляд в иллюминатор – транспорты были на месте, вот только «Аврора» и «Олег» куда-то делись – и часов около четырех, изнывая от безделья, я вышел в коридор нашей жилой палубы и отправился к Дружинину.
– Дмитрий, – крикнул я ему еще из коридора, – вот вы тут сидите и исполняете свой долг, а потом историки сообщат, что мы участвовали в каком-то заповедном сражении. И как вам…
Желтоватый дым мелькнул в иллюминаторе, кто-то бросил в переборку горсть капель крупного дождя, да даже и града. Сзади, там, где кают-компания, непонятно почему повеяло ветром.
Я сделал шаг в золотое святилище Дружинина.
Этого не может быть, сказал я себе. Убитый – это когда актер откинулся на спинку кресла с красивой дыркой во лбу. Не может быть, что у убитого просто нет головы.
Еще там был тот самый человек, который когда-то стаскивал с меня в гальюне рубашку, он мычал что-то на полу каюты с ее стенами, прошитыми осколками, опираясь на руки. Где был его сменщик, я не знаю.
Откуда-то сверху снова застучал этот странный град и раздались мучительные крики.
Я сел на стол, потому что не держали ноги. Что мне теперь делать – сидеть на месте Дружинина и охранять несуществующее золото? Или закрыться за железной дверью с фальшивыми слитками? Но ведь нужно помочь этому человеку из охранного отделения, который от меня чего-то хочет, у него что-то произошло с ногами, а что надо сделать?
В ушах противно звенело.
В коридоре раздался топот, в двери показалось корейское лицо Ена: арест закончен, автоматически отметил я.
– Вашбродь, что же вы… – задыхаясь, проговорил он, обводя глазами каюту. – По боевой тревоге нам надо обоим на нижнюю палубу, к операционному пункту. Нам там назначено пребывание в бою. Так, здесь не помочь. А вот этого – ну-ка, подсуньте сюда…
Ен начал что-то делать с залитыми красным ногами охранника, потом засовывать его тело в странный парусиновый конверт, ногами вперед. Охранник рычал.
На корабле вы чаще перемещаетесь вертикально, по гремящим трапам, чем горизонтально. И носилки операционного пункта поэтому похожи на тот самый конверт, иногда вы спускаете раненого в таких носилках по трапу сверху вниз, привязанного, почти стоя. Что мы и делали в этот, первый раз с Еном, медленно погружаясь со своим замолчавшим грузом в глубины корабля.
Первое, что я увидел внизу, был раненый матрос, которого рвало на руки Веры Селезневой. Матрос в итоге лег со стоном обратно на койку с блестящей никелевой спинкой, я долго поливал Вере что-то пахнущее карболкой на руки, на эти длинные, тонкие пальцы. Раненого охранника Ен уже отдал в руки двум хирургам, которые начали резать на нем штаны.
Теперь я знаю, что бой в море – это ад, вот только ад там у каждого свой. Кому-то видно все происходящее из рубки, кто-то из орудийной башни видит лишь бешеные волны и сливающийся с ними серый, подсвеченный белыми вспышками силуэт японского миноносца на кромке горизонта. А кто-то, как я, живет в своем смердящем трюмном аду – грохот туда доносится редко, а вот жуткие крики звучат все время.
Там я и провел большую часть Цусимского побоища, только иногда поднимаясь на верхние палубы за новыми ранеными – у Ена постоянно выбивало из строя напарника, как это, собственно, произошло с ним возле каюты Дружинина, и понадобился я.
И все это время у нас с Верой был один ад на двоих.
Я никогда не думал, что у меня где-то в запасе таилось столько сил. По большей части я поднимал, клал и поворачивал обезумевших от боли людей, наверху и внизу. А их становилось все больше, десятки.