— Это не такое чувство, Джесс, – усмехнувшись мысли о том, что даже едва не лишившись жизни, ее подруга думает о парнях, проговорила Ким. – Это абсолютное безразличие. Однако он меня бесит, когда начинает издеваться надо мной, как, например, сегодня. Вообще, это не то, что мне хотелось бы сейчас обсуждать. Прости, я… я и правда себя чувствую нехорошо, у меня очень сильно болит голова. Давай просто молча доедем, прошу.
— Хорошо.
Девушки продолжили ехать в тишине. Джессика была весьма общительной и даже болтливой особой, однако в тот момент посчитала правильным выполнить просьбу подруги. Благо дом Ким был всего в двух поворотах.
Кимберли зашла в квартиру и сразу же закрылась на оба замка, что обычно в этой семье никто не делал. Она позвонила матери, попросила не задерживаться после работы, что было вполне возможно, потому что один ее новоиспеченный коллега часто приглашал Маргарет провести время вместе после тяжелого рабочего дня. Девушке было очень страшно оставаться одной, но ей не хотелось быть причиной неприятностей своей матери. Потому она ничего не сказала по поводу случившегося, дабы та не сорвалась с работы.
В это время Кимберли предпочла просто не делать ничего. Она боялась, что дневной инцидент может повториться. Девушка, конечно же, понимала, что в тот момент у нее были явные причины использовать свои силы, ей дорога Джессика, хоть и нынешние их отношения нельзя назвать очень теплыми и важными для блондинки. Сейчас вряд ли могло случиться что-то столь мотивирующее, и Ким это вполне осознавала, но ей все равно было страшно что-либо делать.
Сидевшая в тишине, в темноте, с зашторенными шторами, на угловом диване в гостиной, Кимберли в скором времени уснула прямо на нем, не переодевшись в домашнюю одежду, не отнесся рюкзак в комнату, как делала то обычно. Маргарет не умышленно тихонько открыла дверь, но это все равно разбудило Кимберли. Включив свет в комнате и посмотрев на сонное и вместе с тем обеспокоенное лицо дочери, она поспешила сесть рядом с ней на диван и спросить, что же такое случилось, трогая лоб девушки, предполагая температуру.
— Мам, я бы не стала звонить, если бы просто заболела. Я знаю, где у нас хранятся таблетки, и какие из них стоит принимать. Нет, это куда серьезнее. Я… не знаю, как даже говорить об этом.
— Желательно, на английском. Так хоть есть маленький шанс, что я пойму твои слова, ибо сейчас я ничего не понимаю, – с усмешкой ответила женщина, не выпуская из рук ладони своей дочери. – Ты меня весьма напугала своим звонком.
— Мам, я понимаю… что это сейчас прозвучит странно, но… кто я? Скажи мне, пожалуйста, кто я такая? Кто был мой отец? – увидев недовольный и вместе с тем не понимающий взгляд матери, Кимберли тяжело вздохнула и продолжила. – Такое просто так не вылезает, так что либо это у меня от тебя, либо от него…. Ну либо меня прокляли. В общем, со мной сегодня произошло… нечто очень странное, удивительное. Надеюсь, ты как-то сможешь мне это объяснить, иначе я точно сойду с ума, ибо, кажется… я могу… управлять… временем, – Кимберли смотрела на мать, которая изменилась в лице, побледнела, она опустила глаза, а после и вовсе их закрыла, но все еще молчала. – Да? Нет? Хоть что-нибудь, мам, прошу. Что со мной не так?
— Я… – усмехнувшись, начала Маргарет, но затем прикрыла рот, словно боялась сказать лишнего, но затем опустила руки вниз и продолжила, – я надеялась, что он все же ошибался. Я молила Бога, чтобы ты не была… такой, как он, – договорив, женщина встала с дивана и направилась в свою спальню.
Кимберли поняла, что ее силы достались от отца, поняла, что мать все же знает больше, чем думала девушка. Однако она явно не хотела все рассказывать, потому не спешила с этим, заставив Ким сидеть в гостиной и ждать ее.
Маргарет осознала, что молчать и скрывать все больше не имеет смысла, потому она направилась за своей шкатулкой «воспоминаний», закрытой на маленький ключ, который она всегда носила на цепочке на шее. Шкатулка же в свою очередь была спрятана в ящике рабочего стола, который также был обычно заперт, дабы любопытная и упертая Кимберли не смогла посмотреть, что внутри. Это было единственное, что женщина долгие годы скрывала от своей дочери.