— Это кресло мое, — сказал он, подлезая под колючую проволоку.
— Может, когда-то и было твое, — спокойно возразил чаукидар, — а теперь — казенное.
— Если казенное, то в казну его, что ли, положат, браток? Мне-то оно еще и послужить может, а казне-то зачем оно? — недовольно бубнил Чаудхри. — Чиновник, что ли, сидеть на нем будет?
— Ты не больно задирайся, — угрожающе произнес чаукидар. — А ну иди отсюда. — И, высыпав на ладонь щепоть табаку, чаукидар стал разминать его пальцами.
— Посудину-то эту хоть дашь вынести, или она теперь тоже казенная? — в досаде пнув ногою медный горшок, спросил Чаудхри.
— Бери, мне не жалко, — продолжая разминать табак, поднял голову чаукидар. — Попросил бы как следует, может, и кресло опять было б твое…
Конечно, место, что облюбовал Чаудхри для парикмахерской, было не очень удачное. Неподалеку стояла колонка, откуда с раннего утра до позднего вечера слышались голоса людей и шум льющейся воды, прямо напротив находилась стоянка такси, а за углом — общественный туалет, и, когда дул восточный ветерок, с той стороны весь день несло зловонием. Таксистов на стоянке обычно собиралось много, но все они были сикхи, которые, как известно, никогда не стригутся и не бреются, хинду среди них был только один — тот, что с брюшком, — но и он никогда не посещал заведение Чаудхри. Прямо над головой у парикмахера был прикреплен лист фанеры с рекламой телевидения. Лист был большой, но совершенно бесполезный: ни от солнца не спасал, ни от дождя. Когда ветер задувал сильнее, лист раскачивался и грохотал. Таких щитов по городу развешено было много, кое-где они валялись на земле, сорванные ветром. Когда-нибудь и этот рухнет и тогда непременно свалится ему прямо на голову. Раньше, еще живя в поселке, Чаудхри располагался под священным деревом пипал, листва которого шелестела над головой, и в его благодатной тени дело потихоньку спорилось. Двух своих дочерей он выдал замуж за людей солидных и в возрасте; из настоящего жженого кирпича построил себе домишко, и будь у него в тот день еще один лишний час, то Басанти тоже не удалось бы отвертеться…
Обосновавшись на новом месте, Чаудхри с гордостью разложил на камне свои бритвенные принадлежности и поднял, наконец, голову. Его внимание тотчас же привлек какой-то молодой парень: остановившись рядом с Чаудхри, он бросил на землю свою сумку. Сначала Чаудхри подумал, что это первый клиент пришел побриться, и на душе у него сразу стало радостно. Однако своей внешностью и поведением парень никак не походил на клиента. В руках у него была деревянная табуретка, при одном лишь взгляде на которую у Чаудхри тупо заныло в затылке: наконец-то до него дошло, что парень его конкурент, которому тоже приглянулось это место. Прищурив глаза, Чаудхри окинул парня с головы до ног: пришелец из другой касты, хотя лицо кажется удивительно знакомым — наверно, когда-то в поселке видел.
И Чаудхри не выдержал.
— Земля — достояние божье, браток, — вставая, сказал он и подбоченился, всем своим видом показывая, что не боится парня. — Всякий устраивается, как умеет, никто ему запретить не может, но обоим нам на этом месте не прокормиться. Если мы будем сидеть рядышком, то ни тебе ничего не достанется, ни мне.
— Ну, а я вот пришел, не уходить же, — без тени смущения ответил парень и принялся раскладывать свое имущество.
— Господа-то у нас не стригутся, в настоящие парикмахерские ходят. Молодежь нынче вообще стричься перестала. Кто сейчас приходит к нам? Случайно забредет пожилой человек — и то спасибо.
Однако никакого впечатления на пришельца слова Чаудхри не произвели.
— Ну не уходить же мне, дядя! — повторил парень.
Маленькие колючие глазки Чаудхри буравили непрошеного гостя. Любому доведись — легко не уступит.
— А я ведь все равно не дам тебе обосноваться здесь, — переходя в наступление, повысил голос Чаудхри, рассчитывая, что парень станет спорить, ругаться, полезет в драку, но парень стоял спокойно и только улыбался.