— Идем отсюда, — тоном приказа проговорил наконец Дину, и Басанти последовала за ним, на ходу заворачивая сорванные цветы в конец тюрбана.
— Ого! Уже приказывать начал! — смеясь ответила Басанти.
Сев на велосипед, Дину почувствовал себя гораздо свободнее, чем прежде. Близость юной Басанти околдовывала его: сомнения рассеивались, служебные правила не казались столь строгими, а суровая действительность постепенно окрашивалась в розовые тона.
До студенческого общежития было еще далеко, но Дину остановил велосипед и сказал, чтобы она слезла.
— Пройдешь через эту площадку и подождешь вон под тем деревом.
— А ты? — удивленно спросила Басанти.
— А я поеду по улице дальше. То дерево на заднем дворе общежития, — пояснил Дину. — Дойдешь туда — смотри внимательно: направо в самом углу моя комната. А я тем временем открою дверь и зажгу лампу. Зажгу и тут же погашу ее. Это сигнал. Иди прямо на свет, выйдешь к веранде. Если кто окликнет — не отзывайся. Дверь будет открыта. Входи без стука.
— Хорошо.
Дину поставил ногу на педаль и тут же исчез в сгущающемся вечернем мраке.
Оставшись одна, Басанти немножко перетрусила. Кругом не было ни души. Несколько минут она стояла в нерешительности. Впервые за все это время она поверила наконец, что с прошлым покончено навсегда и через дверь комнаты, где живет Дину, она скоро вступит в свое будущее. Любопытно, увлекательно, заманчиво, но тревожно и немножко страшно. Она не привыкла задумываться над тем, как сложится ее судьба, но вместе с тем ей никогда прежде не доводилось оставаться один на один с неизвестностью, когда с неведомым будущим ее связывает одна лишь тоненькая нить. И двухэтажное здание студенческого общежития вдруг показалось ей еще более таинственным. Напрягая зрение, она смотрела в дальний угол первого этажа. Две крупные слезы незаметно скатились по ее щекам.
Басанти познакомилась с Дину всего несколько недель назад, но их взаимное влечение росло с каждой встречей. Впервые она увидела Дину в тот самый день, когда хозяева трехэтажного особняка под номером одиннадцать справляли свадьбу дочери. Басанти пригласили туда мыть посуду, а Дину готовить угощенье. Шутка ли — накормить две сотни гостей. Все слуги называли его тогда не иначе как Дину-велосипедист. Грязной посуды набралась целая гора. Усевшись на корточки, Басанти старательно мыла каждую тарелку, как вдруг кто-то строго прикрикнул на нее:
— Побыстрей, побыстрей шевели руками! Так дело не пойдет!
Басанти недовольно оглянулась. За ее спиной стоял Дину.
— За это время можно двадцать тарелок вымыть, — продолжал отчитывать Дину, — а ты с пятью еле-еле управилась.
— А ты сам попробуй, — огрызнулась Басанти.
К ее удивлению, Дину уселся на корточки рядом и принялся мыть посуду: тарелки так и мелькали у него в руках. Он принес большой таз с горячей водой и свалил в него всю грязную посуду: тарелки, соусники, ложки. Сноровисто выхватывая из таза тарелку или соусник, он натирал их смоченной в мыльном растворе тряпкой и откладывал в сторону.
— Ты ополаскивай чистой водой, да побыстрее.
— А почему это я должна ополаскивать? Ты же моешь посуду, вот и ополаскивай.
Он удивленно взглянул на нее своими большими глазами, и Басанти, не вступая больше в пререкания, принялась домывать посуду под струей воды из колонки, стоявшей рядом. Не прошло и нескольких минут, как гора грязной посуды была перемыта.
Дину говорил мало, и, хотя работа так и кипела в его руках, ни одна капля не попала на одежду. Когда, перемыв всю посуду, он поднялся, его рубаха и брюки по-прежнему были чистыми.
— А ты приходи каждый вечер, — со смехом сказала Басанти, — будешь мне помогать.
— Мыть посуду — не мое дело.
— А какое у тебя дело? Отдавать приказы?
Дину не ответил ей. Он действительно был не из разговорчивых. Все это время говорила Басанти. Дину вытер руки, молча повернулся и ушел. Молчаливый чистоплотный парень понравился девушке.
К вечеру перед Басанти снова лежала груда грязной посуды. К тому же надвигались сумерки, и Басанти совсем растерялась: даже если колонка рядом, мыть посуду в темноте просто невозможно. Среди тех, кто толпился у входа, поджидая момента, чтобы вовремя подхватить с тарелки недоеденный кусок или горстку риса, находилась и ее мать, но в отличие от других она сидела в стороне, надеясь, что дочь сама догадается и вынесет ей несколько лепешек. Галдеж стоял невообразимый. И в это самое время перед нею снова возник Дину. Не говоря ни слова, он притащил ведро горячей воды и, усевшись рядом, начал мыть посуду.