И, отбивая ладонями такт, она негромко запела:
Басанти чувствовала себя как вольная птица. Она танцевала, раскинув руки и покачивая головой.
Дину был встревожен не на шутку: а вдруг услышат?
— Хватит, Басанти! Замолчи! — прикрикнул он.
Басанти умолкла и, закрыв лицо руками, глухо проговорила:
— Хорошо, я не произнесу больше ни слова. Даже когда в следующий раз ты вернешься домой, я первым делом закрою лицо накидкой… Но что же мне прикажешь делать, если ты все время где-то пропадаешь. Я же целыми днями сижу одна.
Дину и сам знал, как бывала она рада его появлению и, когда он входил в комнатку, ей хотелось выговориться за все часы вынужденного молчания.
— Когда-нибудь меня выследят, схватят и отведут к отцу, — вдруг печально произнесла Басанти, стоя посреди комнаты, но тут же рассмеялась, кокетливо взглянув на Дину. — Что тогда будешь делать?
— Что я буду делать?.. Да управляющий к тому времени меня тоже, наверно, прогонит с работы.
Басанти шагнула к нему и твердым голосом проговорила:
— Давай уйдем отсюда, снимем комнату где-нибудь в другом месте и будем жить. Здесь я все время одна да одна. Не нравится мне такое житье… Все украдкой, все тайком. Ну почему мы должны таиться?
— Да потому что ты тайком сбежала из дому. И если отец твой узнает, где ты находишься, он схватит тебя за косу и вернет домой.
— А ты будешь стоять и любоваться? — спросила Басанти и рассмеялась. — Никто меня не схватит. — И, садясь на кровать рядом с Дину, снова сказала: — Давай снимем комнату где-нибудь в другом месте. И никто нас там не отыщет.
— А эту комнату бросить, что ли?
— У тебя есть велосипед. Ты будешь приезжать сюда.
— Нет, так не годится.
— Да ты не упрямься, не упрямься, мой любимый Динурам, — ласково гладя его по голове, ворковала Басанти, — не упрямься. — И, одним движением руки взъерошив его прилизанные волосы, звонко расхохоталась: — Ты взгляни только на себя — ну прямо обезьяна.
Дину привлек ее к себе и обнял.
— Ты сначала поговори со мной, — пытаясь вырваться, тараторила Басанти. — Я же целыми днями молчу и молчу. Даже словечком перекинуться не с кем.
Но руки Дину все настойчивее притягивали ее.
— Хватит, хватит, ты сперва поговори со мной. А то ты только одно и знаешь. Как заявишься, так и начинаешь мять, точно тесто в квашне! — И она опять задорно рассмеялась.
— Тише ты. Услышат, — все больше распаляясь, шептал ей в ухо Дину.
А когда Басанти и на этот раз стала вырываться, Дину со злостью выпалил:
— А ты думаешь, зачем я привез тебя сюда?!
Он повторял это всякий раз, когда Басанти пыталась вырваться из его рук. Ей уже не нравилось в этой душной комнатенке, где пахло плесенью и грязным бельем. Как только Дину переступал порог, он тотчас же набрасывался на нее, не обращая внимания, какое время сейчас — день или ночь. А чуть не подчинилась — у него уже готов вопрос: «А зачем я привез тебя сюда?»
С того вечера, как Басанти поселилась здесь, она всего несколько раз выходила за дверь, да и то в самую глухую предутреннюю пору. Выскочив на задворки, она торопливо справляла нужду и, подбежав к колонке, брызгала на лицо ледяной водой. Ух, как здорово это было! Закончив утренний туалет, Басанти вприпрыжку возвращалась в убогую комнатенку. Как только рассветало, дверь для нее была наглухо закрыта, она не смела даже выглядывать в окошко, не то чтобы ступить за порог убежища, а просыпалась Басанти затемно. Дину, намаявшись, спал как убитый и поднимался, когда солнце было уже высоко. За все это время она так ни разу и не стирала свою одежду. Но у Дину и в мыслях не было взять да и выстирать ей белье.
Басанти сидела рядом с Дину на постели, держа его руки в своих.
— Нынче мне почему-то Бхоли вспомнилась, — тихо проговорила она. — Ты ее не знаешь. Бхоли была моя подружка. Ее выдали замуж незадолго до того, как начали сносить поселок… А ведь меня тоже чуть было не выдали замуж в тот самый день, как стали ломать наши мазанки… Из-за этого все и расстроилось.
— Знаю, знаю, ты уж не раз рассказывала.
— А Бхоли-то муженек смертным боем бил. Явится пьяный и начинает колошматить. Мужчины в нашем поселке все пьющие, а пьют они самогонку. Сами пьют и его заставляют: «Ты, говорят, тоже с нами пей». Трезвый он говорил, что терпеть самогонку не может. Терпеть не может, а пьет. Никто же не заставляет. А напьется до чертиков — и начинает жену колошматить…