Когда блестящий кружочек упал в половник, брахман, продолжая читать мантры, опустил туда же благовония — мускус с камфорой, поджег их и сделал знак, чтобы они нагнулись над колодцем. Горящий уголек полетел вниз. Достигнув поверхности воды, уголек ярко вспыхнул на миг, высветив часть скалы, которая в отблесках пламени казалась голубоватой и будто извивалась как змея, а прямо посредине из воды выступало высеченное из черного камня изваяние Шива-линги. Дину и Рукмини широко открытыми глазами смотрели вниз. Когда огонь погас, они молитвенно сложили руки, поднесли их ко лбу и, низко поклонившись брахману, отступили на шаг.
— Ну как, видели? — грубо спросил брахман. — Заметили змей, что обвиваются вокруг Шива-линги?
При мерцающем пламени действительно создавалось впечатление, будто черное изваяние обвивают змеи. Правда, Дину заметил только отливающую голубым часть скалы, а Рукмини — что-то неясно различимое, выступающее из черной воды.
Отойдя от колодца, они попали наконец во двор, выложенный большими квадратными плитами. Справа от них находился храм, в глубине которого они увидели изваяния богов и богинь в ярких одеждах, увешанные жемчужными ожерельями и гирляндами из живых цветов. Прежде чем ступить во двор, паломники должны были подойти к небольшому бассейну, у которого стоял еще один брахман: он черпал ведром из бассейна воду и почтительно просил каждого совершить омовение. Вымыв руки и ноги, супруги прошли во двор, и Дину выложил на поднос сладости и все остальное, что необходимо для обряда. Все это он захватил с собой по совету деревенского пандита.
Но дальше произошло то, от чего сердце у Дину заколотилось.
Усевшись прямо посреди двора, пуджари стал совершать обряд. Рукмини оказалась между пуджари и Дину. Сначала пуджари долго читал мантры, потом встал и принес бронзовый сосуд, до краев наполненный горящими углями. Продолжая читать мантры, он брызгал на угли топленое масло или бросал что-то из принесенного паломниками — угли на миг вспыхивали и начинали дымиться. Пуджари поставил сосуд посреди двора и велел Рукмини нагнуться над ним. Из сосуда валил густой дым. Рукмини исполнила приказание, однако скоро ей стало невмочь. Не обращая на нее внимания, пуджари поднял сосуд и кругообразными движениями стал водить им около ее лица. Чувствуя, что задыхается, Рукмини отвернулась. Пуджари заметил это и строго приказал Дину, чтоб жена держала голову прямо, иначе богиня не сменит гнев на милость.
Рукмини заволновалась. Глаза у нее испуганно забегали, лицо посерело от страха. Однако совершение этого обряда составляло главную цель их паломничества, и вести себя надо было так, как предписывает обычай. Дину держал голову жены, крепко зажав ее в ладонях. Собрав последние силы, Рукмини вырвалась из рук мужа. Край накидки соскользнул с головы, и ветерок трепал ее волосы. Перед глазами у нее клубились рои огненных мух.
— Оставь ее! — сказал пуджари. — Это дух богини входит в нее.
Дину с опаской отступил на шаг в сторону. Голова у Рукмини бессильно болталась, волосы были растрепаны, нижняя челюсть отвисла. В этой женщине с трудом можно было узнать Рукмини.
Пуджари возвысил голос — мантры зазвучали внятней и громче. Быстрым движением он отодвинул за спину сосуд с углями, поднос, наполненный сладостями, и еще какой-то предмет.
— Богиня гневается. Сейчас бить станет. Отодвинься дальше.
Дину послушно отступил еще на полшага. Брови Рукмини были страдальчески сведены, черты лица обострились. Дышала она тяжело, ей явно не хватало воздуха. Вдруг Рукмини дернулась всем телом и, упав на спину, стала биться точно в приступе падучей. Голос пуджари звучал все громче.
— Богиня гневается! Взгляни только на ее брови! — воскликнул пуджари. — Она качается в колыбели гнева!
Повернувшись к Дину, пуджари приказал ему положить жене в рот кусочек сладостей: так ей будет легче. Сказать-то легко, а как это выполнить, когда она корчится как в падучей! Однако Дину покорно взял с подноса ладду и стал запихивать его в рот извивающейся Рукмини. Но губы жены были крепко сжаты.