Из трех взрослых обитателей хижины работала одна Басанти, и весь ее заработок шел в общий котел. Сначала она обслуживала три дома, и в каждом ей платили по пятнадцать рупий в месяц, потом ее заработок сократился больше чем наполовину, потому что за ней осталось только два коттеджа, где ей платили по десять рупий. Малыша она обычно оставляла на попечение Дину и Рукмини, однако, когда, закончив работу, Басанти бегом возвращалась домой, ее все чаще ожидала безотрадная картина: печь холодная, Дину дома нет — ушел к соседям болтать на досуге, ужина тоже нет — Рукмини не приготовила, потому что никто не закупил продукты, а весь заплаканный и перепачканный Паппу спит на полу прямо у порога. Глухая злоба поднималась в душе Басанти, но она молчала. Быстро разжигала печь, пекла лепешки, варила рис. Когда все было готово, на пороге появлялся веселый Дину, молча усаживалась на свое место Рукмини.
— Тетя Сушма не повысила еще тебе жалованье? — принимался допрашивать Дину. — Что молчишь? Или языка нет? Ты могла сказать ей, что десять рупий нас не устраивают? Сегодня же сходи и скажи ей.
Рукмини все чаще стала нашептывать Дину на Басанти. Чуть отвернулась — уже шепчутся. С Басанти они почти не разговаривали, она тоже предпочитала отмалчиваться. Плохо ли, хорошо, а за малышом присматривают. Плачет Паппу или играет, сытый или голодный, все-таки под присмотром. На работу его не возьмешь. Правда, однажды она пыталась было взять его с собой, но не прошло и часа, как он напачкал в зале, и хозяйка заставила ее мыть пол во всех комнатах, а приносить с собой ребенка строго-настрого запретила.
Однажды ночью Басанти долго лежала с открытыми глазами. Сытый Паппу посапывал у нее под боком. На соседней кровати, как обычно, началось оживленное перешептывание.
— Эй, Басанти, — неожиданно прозвучал голос Дину. — Приходи и ты, если хочешь.
Басанти не успела ответить, как к горлу вдруг подступила тошнота. Поспешно вскочив, она бросилась к выходу. Не понимая, что случилось, Дину продолжал подавать реплики.
Немного погодя Басанти вернулась и молча улеглась на постель.
— Ты лежишь — и лежи, — наконец еле слышно произнесла она.
— А то приходи, — снова позвал Дину.
— Не насытился еще, что ли?! — почти выкрикнула Басанти и снова повернулась на другой бок. — Даже вздохнуть свободно не дают в этом доме.
Дину промолчал. Он уже не настаивал, как бывало прежде.
Вдруг, точно подброшенная пружиной, она села.
— Ты брал деньги у Барду?
— Какие еще деньги? Чего мелешь?
— А про три сотни забыл? Говори: брал у него триста рупий?
Такого Дину не ожидал.
— Я же говорил тебе: велосипед я ему продал.
— Значит, за три сотни он купил, а за семьдесят вернул? Так?
— Остальные я отдам ему после… И хватит тут каркать!
— А Барду говорил, что ты меня продал ему, — негромко произнесла Басанти.
Дину промолчал. Его молчание только подхлестнуло Басанти.
— Говори. Что же ты молчишь? Продавал меня или нет?
— А ну замолчи и не ори на всю улицу! — повысил голос Дину. — Не то я так проучу тебя — ни одного зуба не останется!
— И ты подлец, и он подлец! — окончательно выходя из себя, яростным шепотом выпалила Басанти. — Вы оба подонки!.. И поберегись, если кто захочет хоть пальцем тронуть меня или моего ребенка! Тоже явился… продавец! Меня наградил ребенком, и меня же продавать надумал! Ах ты гнида! Ах ты ублюдок!
Басанти сама не могла понять, что такое произошло вдруг с нею. Ее всю затрясло от ярости. В эти мгновенья ей вспомнилось, как она, падая от усталости, бродила по бесконечным делийским переулкам, едва не помирая от жажды и голода, но ни одного худого слова не сорвалось с ее уст в адрес Дину. Иногда она жаловалась на судьбу, но Дину в ее глазах был чист. Сегодня впервые искра, тлевшая под кучей пепла, неожиданно вспыхнула ярким пламенем.
— Завтра же возьму ребенка и уйду. Найду какую-нибудь развалюху!
— Иди хоть сейчас. Но Паппу я тебе не отдам.
— Что ты сказал? Попробуй только дотронься до него, башку расшибу! Тоже нашелся мне — Паппу присвоить задумал!
Дину, который и раньше, случалось, поколачивал Басанти, намеревался и на этот раз проучить ее, но, слыша, с какой яростью звучит ее голос, решил, что сейчас этого делать не следует.
— Двое вас, а как живете? Как собаки бездомные! Ни стыда у людей, ни совести! Даже Паппу покормить — и то лень!..
— Ты у меня поговори, поговори! Как тресну, будешь знать, — прервал ее Дину, но прежней уверенности в его голосе уже не было.