В голове у Басанти никак не укладывалось то, о чем говорила ей Шьяма, однако речи ее заставляли быстрее колотиться сердце и наполняли тревогой душу.
— Не была б ты полоумная, все бы было по-другому.
— А что я сделала, тетя?
— Что сделала? А то, что, не подумав, сбежала с Дину. Ну разве так нормальные люди поступают?
— О тетечка, не уйди я с ним тогда, сразу отдали б за старика.
— Ну, тогда и получай что заслужила. Терпи.
— Ох, тетечка, — простонала Басанти и умолкла.
От слов Шьямы будущее, прежде такое ясное и безоблачное, сразу будто затянуло черной пеленой.
Переменился даже тон, которым говорила с ней бывшая хозяйка. Прежде ее голос звучал доброжелательно, теперь в нем слышалось открытое осуждение. Конечно, Шьяма и теперь принимала Басанти, однако делала это больше для формы: обет все-таки надо исполнять. Изменилось отношение к ней и самой Басанти. Если прежде она не придавала значения словам хозяйки и каждое ее предостережение встречала беззаботной шуткой или смехом, то теперь она жадно внимала им и чувствовала, как ее бросает в дрожь. Прежде радостно бившееся сердце теперь будто кто-то царапал когтистой лапой.
Они неподвижно сидели друг против друга. При виде разнаряженной Басанти в душе у Шьямы снова всплыли прежние подозрения. Кто ее знает, чем она занимается теперь. Живет с каким-то бродягой, а ведь она, Шьяма, не раз предупреждала ее: «Ох, смотри, девка, не пришлось бы пожалеть…»
Посидев еще немного, Басанти вдруг заторопилась.
— Ну, что ж, тетя, я, пожалуй, пойду. Засиделась я у вас.
Она взяла ребенка на руки и, подхватив свою сумку, заспешила к выходу.
— В сумке-то что у тебя? — спохватившись, спросила Шьяма, когда Басанти была уже у лестницы. — Может, покажешь?
— А ничего особенного, тетя, просто одежонка Паппу.
— Дай-ка взгляну. — И, догнав ее, Шьяма стала копаться в сумке.
Вдруг рука наткнулась на какую-то коробку.
— А это что? — спросила Шьяма, вытаскивая подозрительный предмет: в руках у нее была коробка с детской смесью. — Откуда это у тебя?
— В лавке купила, тетя. Одиннадцать рупий выложила, — отвечала Басанти. — Дома-то молоко не всегда Паппу достается. Вот я и купила.
Шьяма еще раз подозрительно осмотрела Басанти и положила коробку в сумку.
— Ты вот что, Басанти, — неприветливо проговорила она, — в следующий раз, когда придешь, оставляй свою сумку на дворе. — И, не прощаясь, захлопнула за нею дверь.
Глава 14
События развивались так стремительно, что оставалось только поражаться.
Прежде всего — родила Рукмини.
Отношение Басанти к этому событию было более чем странным. Она неподвижно сидела у постели роженицы, вокруг которой хлопотала повитуха, и широко открытыми глазами смотрела, как та мучается. Она искренне сочувствовала Рукмини, но вместе с тем ее одолевало любопытство, и ей хотелось своими глазами увидеть, живым родится ребенок или мертвым. И когда в мазанке раздался наконец заливистый плач новорожденного и измученная Рукмини крепко заснула, в душе Басанти боролись противоречивые чувства: она испытывала одновременно и радость, что все благополучно завершилось, и глубокое разочарование.
Такое состояние теперь сделалось для нее обычным.
Однажды Басанти показалось, что молоко у Рукмини черное. А раньше она слыхала, что черное молоко — верная гибель для ребенка. Что делать? За советом надо бежать к тете Шьяме!
— Я правду вам говорю, тетечка, молоко у нее совсем черное! — сообщила Басанти, вбегая в дом.
— Разве молоко бывает черное, сумасшедшая?
— А я вам говорю — черное. Своими глазами видела — черное и вонючее!
Шьяма внимательно посмотрела на Басанти.
— О ее ребенке ты не тревожься, — проговорила наконец она. — Выживет он или нет, это одному богу известно. Ты лучше о себе подумай.
Басанти, которая прежде легко переносила все тяготы и лишения, теперь не оставляла мысль, что ее преследуют неудачи. Это рождало в душе чувство тревоги, и она выходила из себя по каждому пустяку.
Прошло два месяца. Ребенок у Рукмини был жив и здоров: молоко не причинило ему никакого вреда. Однако, как и раньше, на душе у Басанти было тревожно, и всякий раз, когда Рукмини принималась кормить своего ребенка, она смотрела на них каким-то странным взглядом, а ночью, когда ребенок просыпался и начинал плакать, Басанти тоже вскакивала с колотящимся сердцем: уж не расхворался ли? А иногда вдруг ей начинало казаться, что дыхание у него прерывистое, тельце посинело и судорожно вздрагивает.