Когда ей становилось уж очень тяжело, она спрашивала себя: «Что это со мной приключилось? Когда Барду преследовал меня, я ничуть не тревожилась; когда отец приволок меня домой и насильно выдал замуж за хромого старикашку, это тоже не очень огорчило меня, а что же это теперь? Дину — рядом со мной, ребенок тоже при мне, почему же на душе у меня все время неспокойно?» Иногда, правда, у нее мелькала мысль, что ей, пожалуй, станет легче, если она прекратит свои визиты к Шьяме и будет поступать, как подсказывает сердце. Когда она сидела у Шьямы, ей казалось, что та каждый раз приоткрывает занавес, за которым, оскалив зубы и сверкая налитыми кровью глазами, притаился какой-то страшный зверь.
В один из таких дней, когда она вернулась от Шьямы, ей сказали, что ребенок Рукмини заболел. Сердце у Басанти тревожно сжалось. При слабом, колеблющемся свете крохотного фитиля, плававшего в плошке с маслом, она осмотрела ребенка, и ей вдруг почудилось, будто тельце у него холодное, как-то странно вытянулось, глаза закатились. Ребенок жалобно застонал, и в этом стоне ей послышался горький плач беззащитного существа — крик о помощи, который издал ребенок, наполовину уже находившийся по ту сторону порога, отделяющего жизнь от смерти.
— Что это с ним? — почти беззвучно произнесла Басанти.
До прихода Басанти Рукмини не волновалась — и прежде у ребенка расстраивался животик, — но, заметив мертвенную бледность на ее лице, испуганно вздрогнула.
— Что с ним? Что с моей крошкой? — в ужасе пролепетала она и принялась причитать, заглушая стоны ребенка.
Рукмини растолкала спавшего Дину. Протирая заспанные глаза, он недовольно заворчал:
— Что еще там такое? Понос, говоришь? Ну и что? Ничего особенного. Понос у него почти каждый день случается. Дай ему укропной воды, как сказал лекарь.
— Да ты только взгляни, что с ним! — не отводя глаз от ребенка, полушепотом произнесла Басанти. — А ты — ничего особенного! Я еще раньше говорила, что молоко у нее черное.
Дину зло посмотрел на нее, затем поспешно вскочил с кровати.
— Чего несешь околесицу?
— Не видишь, как дышит?
Рукмини стояла ни жива ни мертва, не отрывая испуганных глаз от лица Дину. Услышав стоны ребенка, Дину тоже перепугался не на шутку.
— Эта ведьма накормила чем-то мою крошку! — сквозь слезы выкрикнула Рукмини.
— Это ты обо мне? — удивленно спросила Басанти. — Значит, по-твоему, я накормила его? Чем же это я могла его накормить?..
Ребенок еле слышно стонал. Дыхание у него стало тяжелое и прерывистое.
— Дай ты ему хоть водички! — сказал Дину.
Рукмини заметалась, не зная, где взять воду… Если бы Басанти кричала на него, то Дину, наверно, и ухом бы не повел — мало ли что с детьми случается — и, повернувшись на другой бок, спокойно продолжал бы спать. Но Басанти говорила почти шепотом, и Дину перепугался по-настоящему.
— При чем тут я, если у тебя молоко черное? — повторила Басанти.
Она не отрываясь смотрела на ребенка, и теперь ей уже казалось, что и живот у него вспух, и дышит он натужно. Почему эти люди ничего не замечают? В тусклом свете колеблющегося язычка пламени все выглядело так, будто на дом действительно опустилась тень смерти и все ближе подвигается к изголовью детской кроватки.
Рукмини принесла наконец воды и из чайной ложечки стала по капле вливать малышу в рот. Басанти заметила, что руки у нее трясутся и вода проливается на ребенка.