— Эта ведьма накормила чем-то мою крошку! — сквозь слезы снова выкрикнула Рукмини. — О господи, что же теперь будет?
— По-твоему, значит, я накормила его чем-то? — спокойно отвечала Басанти. — А зачем бы я стала это делать?
Однако у нее самой вдруг возникло такое ощущение, будто она действительно угостила чем-то ребенка и Рукмини прознала об этом.
— Пусть подохнет ребенок у той, что отравила моего сыночка, — простонала Рукмини и снова залилась в три ручья.
— За что ты проклинаешь мою крошку? Что я тебе сделала?
Рукмини не отвечала. Ее глаза неотрывно следили за каждым движением крохотного тельца.
И вдруг Дину вспомнил, как поступала в таких случаях его мать. Когда у ребенка начинался понос, она прикладывала к его животу что-нибудь теплое, закутывала в одеяльце, и ребенок затихал. Он тут же сбросил с малыша все пеленки и крепко перепоясал его теплой тряпицей.
Басанти показалось, что глазки у малыша закатились и дыхание снова стало прерывистым. Дрожь прошла по телу Басанти, и у нее невольно вырвался вопль:
— Ой, батюшки! Что же это делается?! А вы что стоите, рты поразинули?!
Она бросилась к ребенку, подхватила его на руки, торопливо завернула в покрывало и выбежала в темноту.
— Она убьет моего ребенка! — завопила Рукмини. — Убье-ет!
Дину все еще не мог двинуться с места, а Рукмини уже рванулась к двери.
— Вернись, Басанти! — выскочив из мазанки, кричал Дину в темноту. — Кому сказал: вернись! Куда потащила его?
В сером вечернем сумраке на противоположной стороне пустыря смутно виднелась фигура Басанти. Было холодно, по земле уже стелился густой туман, в котором скоро исчезла, будто растворилась, Басанти.
— Задушит она мою кроху! — сквозь рыдания причитала Рукмини. — Жизни лишит младенца!
— Басанти-и-и! Верни-и-и-и-сь! — что было мочи заорал Дину.
— Беги, беги за ней! — набросилась на него Рукмини. — Да беги же, говорят тебе! Прикончит ведь ребенка!
Дину выскочил за дверь и, не прекращая звать Басанти, побежал в ту сторону, куда умчалась она. Однако Басанти будто сквозь землю провалилась: ее не было видно ни на дороге, ни у пруда, ни в зарослях кустарника.
Не найдя Басанти, Дину вернулся и молча присел на кровать. Рукмини ничком лежала на земляном полу и издавала протяжные стоны. Ее бил озноб.
— Ничего не случится… и нечего плакать, — громким голосом говорил Дину, как все безвольные люди, когда стараются убедить себя и других, что никакой опасности нет.
— Случись что с моей крошкой — своими руками задушу ее щенка! — злобно выпалила Рукмини. — А ты тоже хорош! На глазах утащили ребенка, а он хоть бы палец о палец ударил!
А тем временем Басанти носилась вокруг дома, в котором жил врач. Она уже раз пять принималась осторожно стучать в дверь. Выждав еще несколько секунд, она стала колотить в дверь ногой.
— Доктор-сахиб!.. Откройте! Откройте, пожалуйста!..
Наконец в окне загорелся свет, и дверь открыл сам доктор. Перед ним, тяжело дыша, почти теряя сознание, стояла молодая женщина с ребенком на руках.
— Осмотрите его… доктор-сахиб, — задыхаясь, еле слышно проговорила она. — У него… понос начался. И дышит… слышите как?
— Когда хотят, тогда и приходят… — недовольно заворчал он. Но, кинув беглый взгляд на искаженное страхом лицо пациентки, сразу же стал добрее: — Иди за мной. — И, повернувшись, зашагал по коридору.
В кабинете доктор уложил ребенка на кушетку, быстрым движением снял тряпку, которой тот был перевязан, и долго осматривал и ощупывал крохотное тельце.
— А почему он глазки закатывает?
— Пройди вон туда, сядь и не мешай мне, — раздраженно бросил доктор, и Басанти, отойдя от кушетки, покорно уселась на краешек стоявшего у стены дивана.
— Он будет жить? — с тревогой в голосе спросила она.
Наклонившись над ребенком, доктор продолжал молча обследовать его.
— Что с ним? — наконец сухо спросил он.
— У него… кровавый понос, доктор.
— Где ты увидела кровавый понос? — протягивая пеленку Басанти, резко спросил он. — Где, я спрашиваю, кровавый понос?
— Значит, он будет жить, доктор?
— Что же все-таки случилось с ним, объясни мне.
— У него начался понос, доктор, дышать стал этак… с перерывами… и глазки закатывать. А ручки и ножки вдруг холодеть стали. Тут я его в охапку — и прямо к вам…
Доктор, как видно, был не из разговорчивых. Он молча прошел к столу и, взяв бумагу, стал писать. Потом повернулся к дрожащей Басанти и, протягивая ей рецепт, скупо улыбнулся.