Паппу уже подрос, и носить его на руках становилось все труднее. Устав, Басанти спускала его на землю, а он, крепко ухватившись за ее палец, делал первые неуверенные шаги.
Она все-таки рассчитывала сохранить тандур. Конечно, прокормить семью в пять человек на эти доходы — дело безнадежное, но обеспечить двоих можно было без особого труда. И Паппу постоянно будет на глазах. Потом сама жизнь подскажет, что делать дальше. А теперь хорошо уже и то, что холодный сезон позади и дни стали длиннее. Одной-то ей будет трудновато, однако вешать нос не стоит. Всегда можно пойти к своим. Как знать: может, Радха уже вернулась под родительский кров и согласится трудиться вместе с нею. А может, и мать захочет помочь. Не все ли равно ей, где работать? И едва она вспомнила о матери, как ей тотчас же захотелось повидаться с нею. В тот день, встретив дочь после долгой разлуки, мать впервые говорила с нею как с равной. Прежде, завидев Басанти, она презрительно морщила нос и отворачивалась. А все из-за того, что отца боится пуще огня. Правда, в последнее время соседи передавали ей, что при каждой встрече мать постоянно расспрашивала о ее житье-бытье.
Басанти шла по тротуару погруженная в свои мысли, когда позади неожиданно возник какой-то странный шум. Она удивленно оглянулась, потом взгляд ее скользнул по кроне деревьев на противоположной стороне улицы. Вдруг справа послышались торопливые шаги: взгромоздив на голову сундучок с инструментом, улицу перебегал старый сапожник, который обычно располагался под брезентовым навесом у стены соседнего особняка. Долговязый полицейский длинной бамбуковой палкой разрушал его нехитрую мастерскую, а еще трое стояли рядом. Все были в зеленых касках, обтянутых сверху веревочной сеткой.
Начался переполох. Здесь и там замелькали зеленые каски. Полицейских сегодня было никак не меньше, чем в тот день, когда сносили поселок на склоне холма.
— Сносят все, что на тротуаре! — раздался вопль и, повторяемый десятками уст, эхом прокатился вдоль улицы.
Подхватив на руки Паппу, Басанти отошла в сторону. На улице, что вела к базару, полицейские окружили торговца с ручной тележкой, доверху нагруженной фруктами: тот размахивал руками и что-то кричал. В воздухе мелькнуло сразу несколько дубинок — тележка перевернулась, и по асфальту покатились апельсины и яблоки. Сидевший на тротуаре чуть подальше другой торговец фруктами стал быстро перетаскивать свои корзины во двор соседнего дома.
Старый сапожник споткнулся, сундучок упал, и все его содержимое — колодки, ножи, шила, обрезки кожи, сапожные гвозди — рассыпалось по тротуару. Старик топтался на месте и никак не мог сообразить, что же ему делать. Заметив полицейского, который направлялся в его сторону, старик бросился наутек и через минуту юркнул в ворота парка. На противоположной стороне канала полицейские разрушали лоток торговца сладостями: они опрокинули начищенный до блеска медный котел, дубинкой разбили пузатый глиняный кувшин с сиропом, и сладкая жидкость ручейками растеклась по асфальту.
Издали снова нарастал мощный шум. Басанти оглянулась: по улице мчался грузовик с солдатами в зеленых касках, а следом за ним еще один. Она испуганно отпрянула в сторону. За грузовиком, что-то крича и размахивая руками, бежал ее отец — она сразу узнала его.
— Отдайте! — донеслось до нее. — Отдайте сумку!.. Сумку отдайте!
Видно было, что отец бежал из последних сил, но продолжал гнаться за грузовиком. Он хватал ртом воздух, синяя рубаха его почернела от пота. Грузовик был уже далеко, а Чаудхри все бежал и бежал. Басанти успела заметить, что второй грузовик был нагружен тележками, ящиками и прочей домашней утварью.