Положив голову мне на плечо, Саша смотрит в потолок и улыбается. Рисую пальцем линии у нее под грудью, на животе, опускаюсь ниже, и она с готовностью раскрывается навстречу, словно приглашая продолжать.
Сейчас отдышусь немного, и продолжим. Потому что теперь ты точно моя!
Глава 9
Моя?
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что по-настоящему моей Саша не была никогда, хотя мы встречались почти три года.
Тогда мне казалось, что она — самое важное в моей жизни. Но в реальности я делил себя поровну между нею и музыкой. Или даже не поровну. Может, это и стало причиной нашего разрыва?
Она никогда не выкатывала претензий. Саша вообще была не из тех, кто устраивает истерики, скандалы, чего-то требует. Если ей что-то не нравилось, она замыкалась, уходила куда-то глубоко в себя.
Та, что всегда уходит…
Это было не в буквальном смысле, потому что формально мы практически не ссорились. Никто не уходил, хлопнув дверью. Но я чувствовал, что она не со мной. Нет, не с кем-то другим. Просто не со мной.
В тот день, когда я написал эту песню, она сидела утром перед зеркалом и смотрела куда-то в другой мир. В моей съемной квартире было допотопное трехстворчатое зеркало. Трюмо? Трельяж? Я никак не мог запомнить. На мой взгляд, страшное, а Саше нравилось.
Наверно, это был тот самый момент, когда между нами все окончательно сломалось. Накануне вечером мы играли квартирник и остались на джем. Саша сказала, что устала и поедет домой. Я ответил: поезжай ко мне, я всего на часик. Но вернулся в четвертом часу утра. Засиделись, заигрались, заговорились — и я забыл о времени.
Она ничего не сказала. Ни когда разбудил ее, ни утром. Просто сидела и смотрела в зеркало. Не на свое отражение. И не на мое. Куда-то за спину моего зеркального двойника. У створок по краям был матовый серебристый орнамент. Я вдруг подумал: он похож на изморозь. И стало так холодно, что онемели пальцы.
Мы молча выпили кофе, Саша встала, собираясь уйти.
— Пожалуйста, не сердись. — Я поймал ее за руку. — Так получилось.
— Я не сержусь, — грустно улыбнулась она, наклонилась и поцеловала меня.
Дверь в прихожей открылась, закрылась, за стеной, надсадно гудя, пополз вниз лифт, а я все сидел за столом над чашкой остывшего кофе. Сидел и думал, что она не вернется. Как-то сами собой пришли эти строчки и легли на морозно-знобящую мелодию:
Та, что всегда уходит,
Чтобы опять вернуться
Призраком белой ночи,
Хмельной метелью зимы.
Шаги твои снова узнаю,
Губы щеки коснутся,
Тысячи слов сольются
В одно короткое «мы»...
Я как будто заклинал, умолял ее: не уходи, останься со мной.
Но Саша ушла и не вернулась. Хотя еще два месяца мы были вместе. Встречались, куда-то ходили, после концертов ехали ко мне, занимались любовью. Но ощущение, что я ее теряю, становилось все сильнее. Словно песок, текущий сквозь пальцы.
Однажды я не выдержал и прижал ее к стене. Вот это как раз напоминало истерику, и потом я не мог себе простить этой вспышки.
— Саша, что вообще происходит? Тебя как на каторгу приговорили. Я тебе надоел? Трахаю плохо? Или скучно со мной? Поговорить не о чем? Да где уж нам, серым и убогим!
После института ее взяли на работу в Эрмитаж, она поступила в заочную аспирантуру, писала диссертацию. А кто я? Музыкантишка с троечным дипломом теплотехника?
Саша смотрела на меня с недоумением. Смотрела и молчала, а я заводился все сильнее.
— Или у тебя вообще кто-то появился? Так скажи, я тебя не держу.
Ее глаза наполнились слезами, она встала и пошла к двери, но я поймал ее за руку и заорал, как дурная баба:
— Не смей вот так уходить! Скажи, в чем дело, черт бы тебя подрал!
— Силой заставишь?
Вырвав руку, она отпихнула меня от двери. Даже лифт вызывать не стала, пошла вниз, цокая каблуками по ступеням. А я остался — злиться на нее и на себя. И на весь белый свет.
Тогда было здорово нервно. Прошел всего месяц, как на байке разбился Игорек. Он был у нас самым тихим, незаметным. Никогда не качал права, не возмущался, если какая-то песня вдруг обходилась без него. Единственный из нас, кто женился, причем не на фанатке, а на однокласснице. Всего-то и прожили с ней полгода. Его смерть была как гром с ясного неба. Другого клавишника даже и не искали.
И тут вдруг Боба заявил, что они со Шлемой уезжают в Израиловку. Там у них отец, зовет и ждет. Меня как будто под колени подбили.
— Боб, ты же нас без ножа режешь, — только и смог сказать. — Ну полный пиздец!