пошел как обычный самолет. Он остановился, открыл дверцу и выплюнул трап. Пилот развернулся вместе с креслом и поглядел на меня желтым оком. Его правая длань возлежала на кобуре. Пока мы созерцали друг друга, Дюймовочка скрылась в дверном окоеме. Я покосился на табельное оружие шофера и последовал за малышкой по трапу вниз.
Внизу меня поджидала парочка гопников с крокодильими мордами. Не доходя до них, я огляделся. Здесь было прохладно. Дул ветер, накрапывал мелкий дождь. Вокруг было ровное поле.
ВПП по цвету не отличалось от обычной почвы, и трудно было сказать, как далеко и широко оно тянулось. Вдали сквозь туманную дымку виднелись заснеженные шапки гор.
Я недолго любовался пейзажем. Крокодилам надоело меня ждать, они шустро выкрутили мне руки и поволокли в подземный бункер. Пока меня тащили по этажам и коридорам местного подземелья, я успел согреться и приободриться. Впереди меня пилот нес на руках мою Дюймовочку, и я искренне надеялся на доброту и заступничество ее женского сердца.
Меня внесли на аудиенцию к местному воеводе, или Боссу, а может, начальнику бомбоубежища. Я не знал его титула. Без удовольствия я также констатировал, что это тоже был ящер.
Собеседование проходило в местной лаборатории.
Повсюду громоздились банки-склянки-пробирки-микроскопы, реторты и прочая стеклотара. Мои телохранители отпустили меня, и я смог размять затекшие и вывихнутые из пазов конечности.
Кроме охранников, в комнате присутствовало с полдюжины ящеров в интеллигентных синих халатах.
В первый момент у меня было ощущение, что это переодетые люди, но оно быстро исчезло. Для местного венца творенья были характерны очень узкие тонкие кисти с пальцами-спичками, широко расставленные глаза, кривоватые нижние конечности, штаны с лампасами и роговые жевательные пластинки во рту вместо зубов. Это были собратья по разуму, но не по крови. Желтые глаза начальника остановились на мне, потом потеряли интерес, и Змий просвистел фразу. Вперед вышла моя гномочка и заговорила со Змием на человечьем языке. Правда, я не понял ни слова.
Ящур понимал и даже отвечал свистом. Эта парочка умудрялась понимать. Друг друга. Я смотрел на них и вспоминал рекламу курсов английского языка.
"Приди ко мне, о ангел мой, и ты заговоришь по-английски... ваши зубы станут мягкими и шелковистыми."
Пигалица продемонстрировала мои часы желтоглазому чудищу, прошла к стеллажам с аппаратурой и протянула мой подарок ящеру-лаборанту. Вскоре изображение моих часов крупным планом и с мелкими искажениями появилось в телевизоре с плоским, очень плоским экраном.
Все присутствующие могли созерцать, как чьи-то чешуйчатые руки начали колупать заднюю крышку часов.
Ломать и разбирать предметы, кузнечиков, например, чтобы посмотреть, что там внутри, чисто детская привычка. Как говорится, наука есть удовлетворение собственного любопытства за государственный счет. Поскольку я давно выбыл из ползункового возраста, а в аспирантуру еще не поступил, то действо на экране меня не интересовало. Я нашел более интересные вещи блокнот и ручку. И я овладел орудиями Умственного Труда.
Увы, мое счастье длилось недолго. Я забыл о моих неусыпных стражах. Один аллигатор повис у меня на плече, а второй крокодил (или кайман?) стал выдирать из моих цепких рук (что упало, то пропало) письменные принадлежности. Они вернули на место блокнот и ручку, но с моими громкими протестами. Все присутствующие обернулись на мои вопли. Крокодилы доложили о моих преступлениях.
Самый главный и толстый инопланетянин сделал барский жест, и мне дозволено было взять блокнот и ручку. Я подошел к столу и начал черкать. Для начала на бумаге появилась теорема Пифагора "Пифагоровы штаны во все стороны равны".
Потом схема Солнечной системы. Рядом с третьей планетой я пририсовал маленького человечка, такого махонького человечка, похожего на урода.
Не умею я рисовать.
Мои рукописные опыты вызвали оживление, ажиотаж и споры в аудитории. Правда, автографа никто не попросил. Листок с моими каракулями перекочевал под проектор, и его изображение высветилось на экране телевизора. Один из присутствующих перечеркнул мои каракули и нарисовал собственный вариант солнечной системы. На его схеме человечек находился возле второй планеты. Я ткнул перстом в пол, потом в его человечка и утвердительно покачал головой. Засим показал пальцем Родную Землю и отрицательно помотал головой. Самый главный яйцекладущий нахмурился и начал барабанить костяшками пальцев по столу. Потом свистнул своим шакалам, и меня увели.
Я получил в свое распоряжение комнату с санузлом, железной койкой, письменным столом и компьютером. Я решил, что это все-таки тюремная камера, а не клетка. В свете последовавших событий она стала гостиничным номером.
В последующие за моим прибытием в подземный город дни я трудился на ниве науки и просвещения, то есть был подопытным кроликом у врачей, психиатров, физиологов, психологов, лингвистов и математиков. Впрочем, последние быстро оставили меня в покое. Я могу, мог бы рассказать ребенку о цифрах, о десятеричной системе, о треугольниках с квадратными углами, об остепененных дробях, но на этом познания в лингвистике, пардон, математике кончаются. После того как ящеры, ученые мужи и математики, удостоверились, что я ничем не могу обогатить их познания в интегралах, они во мне разочаровались.
Завидую писателям-фантастам. Проблема общения с инопланетянами разрешается ими до смешного быстро и просто. Либо это чтение мыслей, либо обучение языку под гипнозом в пять минут (или даже за четыре), либо под рукой есть трезвая машина-переводчик. Мне не повезло. Как в том некрологе? "В моей смерти прошу винить автора". Драконы умели летать между звезд, но научить меня чирикать по-ихнему не могли. Они даже не смогли научить меня говорить на языке гномиков за три дня.
"Драконы" - это имя, которое этим рептилиям даю я. Понимаете, обычные ящерицы не разговаривают, в отличие от драконов. Гномики называют этих прямоходящих рептилий "Парцинос", а самих себя - "Деймос". Я вспоминаю свое обучение языку деймос как страшный сон. Мы занимались с утра до вечера и без выходных. Мне дали четырех учителей, и они вкалывали в две смены. Они учились русскому, а я деймосскому. В отсутствие деймосско-русского и русско-деймосского словарей мы учились методом тыка. Это просто. Подозреваемому предъявляется предмет (ложка, вилка, тарелка) и обзывается.
Проблемы появляются с глаголами и наречиями. Они становятся неразрешимыми при встрече с абстрактными понятиями, вроде - "КПСС - ум, честь и совесть нашей эпохи".
Так или иначе, но через месяц я мог объясниться с моими гостеприимными хозяевами.
Я гостевал в распоряжении (расположении)
научно-исследовательской станции "Свет Дархана", расположенной на планете Драхан.
Если бы я знал звездную карту неба! Кабы во рту росли грибы. Увы, несчастный, я всю жизнь смотрел себе под ноги и теперь не могу сказать, вокруг какой звездочки этот самый злосчастный Бархан, Драхан Тарканович вращается.
Дрыхан Барханович - это одна из множества планет, которыми владеет империя Ока, Империя блистательная, могучая, славная, непобедимая и несокрушимая, если верить тому, что мне пели. (Я называю цивилизацию Ока Империей, потому что мне трудно подобрать иное слово. Перевод дело неблагодарное. Традуттори-традиттори - переводчики-предатели, как шутят итальянцы. Не хочется засорять родной язык инопланетными заимствованиями. Империя так империя.)
Не могу рассказать много об окинской цивилизации - я ее не видел. "Свет Дархана", по моим меркам, что-то вроде станции полярников в Антарктиде. Дархан местечко не такое холодное, но и не райское. Недаром вся станция спрятана под землей. На мой взгляд, подземные перекрытия были способны выдержать любую бомбардировку.
Насколько я понял из объяснений моих наставников, все упирается в отсутствие Луны, естественного спутника у Дархана. Так планетка ничего, и вода, и воздух, и солнышко ласковое, но местные жители одичали из-за радиации местного светила. Какая связь между радиацией, аборигенами и отсутствием Луны с магнитным полем, я признаться, не уразумел.