Иногда отец приходил домой вовремя, но был в совершенно ином состоянии, чем с утра. Взгляд его был другим, речь была грубее, и он был зол. Шеми, его сестра хотели видеть в своем отце фигуру, достойную уважения, но не находили ничего в речах этого пьяного человека. Они слушались его приказов, произнесенных сухим голосом, но его пьяные проявления нежности вызывали у них отвращение. Мать в отчаянии то краснела, то бледнела, она не хотела, чтобы Шеми и его сестра видели отца в таком состоянии. Это молчание, эта недосказанность между родителями и детьми терзали Шеми. Однажды он решился спросить у сестры, где отец пропадает вечерами и ночами, почему не приходит домой, ведь он не смел задать этот вопрос матери. Его сестра, опустив глаза, молчала, пока Шеми вновь и вновь повторял свой вопрос. Наконец бедная девочка сказала:
– Разве это наше дело? Зачем нам вмешиваться в дела взрослых?
Но Шеми не был доволен таким ответом и продолжал расспрашивать её. Сестра твердо сказала ему:
– Не смей задавать подобные вопросы никому, особенно матери! Ты только сделаешь себе хуже!
– Я уже спрашивал, – ответил Шеми.
– И что же она тебе сказала?
– Ничего!
– Значит, она пожалела тебя, потому что ты тогда был еще маленький! А сейчас послушайся меня и не расспрашивай о таком!
– А что случится?
– То же, что случилось со мной.
– А что с тобой случилось?
– Ах, бедный братик! До чего же ты сегодня любопытный!
– Ну, сестра, неужели и у тебя я не могу спросить? Ах, неужели в этом доме мне все чужие? Или я всем чужой? Ну ответь же! Что случилось, когда ты спросила? Чтобы я тоже знал, чего ждать!
Сестра его помрачнела и сказала:
– Когда я спросила об этом маму, вместо ответа она дала мне пощечину.
– И что, больше никогда не спрашивала?
– Нет, – сказала она.
И слово это «Нет» было исполнено такой боли, было таким многозначительным, что Шеми задрожал. И в многозначительной интонации, и в едва заметной улыбке, выражавшей тонкую иронию, Шеми ощутил весь ужас ситуации. Хоть, кроме «нет», сестра ничего не сказала, он всё осознал, и спрашивать что-либо у матери не было необходимости. Шеми был уже не ребёнком, ему было двенадцать или тринадцать лет. Он сел на стул рядом и подавленным голосом проговорил:
– Я больше не буду ничего спрашивать, сестра! И у тебя тоже ничего не буду спрашивать, будь уверена! И не хочу ничего знать и понимать. Если то, что я узнаю, сделает отца безнравственным в моих глазах, я вообще не хочу ничего знать.
Сестра, взволнованная его печалью, робким голосом сказала ему:
– Нет ничего безнравственного, брат мой. Тебе так показалось.
Но отчего-то оба этих бедных ребёнка начали плакать.
Шеми сквозь слёзы проговорил:
– Бедная мамочка!