Конечно, после этого поползут слухи, но это же отлично.
Лика
Захожу в класс и теряю дар речи, торможу у первого же стола, как перед рекой без моста. Что он делает за моей партой?
— Это моё место! — говорю чуть резче и громче, чем хотелось бы. Всё из-за волнения.
— Я по тебе тоже скучал. — Подмигивает мне Тим и ложится спиной сразу на два стула.
Что за дерзость? Оборачиваюсь. Соню нигде не вижу.
— Ой, поменяюсь с кем-нибудь местами, — отмахиваюсь, решая не воевать из-за пустяков, как в первом классе. Сейчас он мне ещё ответит: «Ты же не купила его». Или что-то в этом роде.
— Нет необходимости. Через пять минут жду тебя в столовой, — он всё ещё лежит на стульях, потягивается.
— Место за моей партой не продаётся за пирожки. Или тебе списать надо, и ты решил расплатиться едой? — Слова будто застревают в горле, а ещё ведь все в классе прислушиваются к импровизированному спектаклю.
— Нет, дятел, мы сегодня там дежурим. Да же, Эми? — Тим ловко вскакивает на ноги и вот уже прямо передо мной. — Вдвоё-ё-ём. Понимаешь? — Он изогнул бровь, а через секунду расхохотался во весь голос.
Вот подстава. У книжных девушек остроумные, колкие ответы всегда вовремя, я даже выписывала самые удачные из них в блокнот, но сама так и не научилась играть в словесный бадминтон, «воланчик» почти всегда приземляется на моей стороне. Ничего из сказанного ими сейчас не подходит. А Тим уже скрылся за дверью, пока я собиралась с мыслями.
Чувствую, что будет неловко с ним в столовой. Но не умолять же Эми отменить моё дежурство.
С другой стороны, об этом ведь расскажут тому, кого каждый день мечтаю увидеть на школьном крыльце? Уверена, что если не Эми, так кто-то из пацанов ляпнет обо мне и Тиме.
Плетусь в столовую, мысли проносятся со скоростью Шанхайского поезда. Что, что говорить? Как себя вести?
На удивление полдня пролетает легко и незаметно. Посуда нас ждала не только в жестяных раковинах, но даже в ванне, а гигантская столовская мясорубка больше напоминала пулемёт. Её тоже пришлось мыть.
Тим другой без посторонних. Живой и настоящий. И даже не заигрывает со мной. Никаких идиотских выходок. Расслабилась, нахохоталась до болей в животе.
Ощущение, что говорю с подружкой, только это мальчик. Тим рассказывает про своего пса Рича, прежнюю школу, сумасшедших старших братьев. Мне не понять их отношений. В нашей семье я старший ребёнок. А он младший, наверное, всеобщий любимец. Так уверен в себе, похоже, с рождения привык получать то, что хочет, но говорит, что иногда получает и по башке от своих двоих братьев.
И собаки у меня нет. Боюсь их.
В конце ударной дежурной смены, перемыв вавилонские башни из грязных гигантских кастрюль и тазов из-под липкого дрожжевого теста, едим гороховый суп с булочками в пустой столовой. Мягкие рыжие лучи сентябрьского солнца падают через окна Тиму на лицо, но радужки его глаз ничуть не светлеют, остаются непроницаемыми, черными. Жарко. Тим встает, чтобы снять джинсовую рубашку, и пояс его брюк опять оказывается на уровне моего лица.
— Что за кожаный брелок у тебя на ремне? — осмеливаюсь спросить.
Он отстёгивает побрякушку, открывает металлическую заклёпку на ней и вытаскивает треугольник синего цвета с двумя закругленными углами. Протягивает мне. На нём надпись «Dunlop».
— Это медиатор, — говорит Тим. — Для акустической гитары. В чехле не потеряется и всегда с собой. Играю с братьями. Иногда выступаем на небольших мероприятиях.
Не скажу, что новичок стал для меня внешне привлекательнее, но с ним весело (что-что, а похохотать я люблю), невероятно легко и, кажется, он совсем не притворяется, не пытается произвести на меня впечатление.
Спустя неделю
Тим
Сегодня мой день рождения. Мама просто дала денег и всё. Хорошо хоть не забыла вовсе, как случалось прежде не раз.
У нас дома не приняты бурные объятия, семейные застолья и подарки. На Новый год мама готовит салаты (готовить много и вкусно — её маниакальная черта), а потом уходит к разведённой соседке. Отец читает книги, закрывшись в комнате, или смотрит телевизор. Не люблю праздники дома. Скукотень.