Она встала у стены, скрестив руки на груди и смотрела в пол. Я прикоснулся к её горячей щеке, приподнял подбородок, чтобы видеть глаза, когда буду говорить с ней. А в глазах у неё стояли слёзы. И тогда я поцеловал Лику. Поцеловал в кои-то веки по-взрослому. Она обняла меня за шею, притянула к себе, и я сильнее прижал её своим телом к стене. Её пальцы перебирали мои волосы, спускались на плечи. А я всё целовал её. И дрожал всем телом, когда её ладони пробрались ко мне под футболку и заскользили по лопаткам, с силой сминали мышцы спины, прикасались к пояснице. Впервые. Повторял каждое действие в точности за ней. Зеркально. До чертиков боялся прервать поцелуй, боялся, что вот-вот она отстранит меня и придется заполнить этот звуковой вакуум объяснениями или, ещё чего доброго, извиняться за то, что до невозможного хочу её. Я ведь не из рений-вольфрамового сплава, чтобы не нагреться от такого.
Мы вышли, тяжело дыша, из дьявольски темного угла. Детские щеки Лики больше не походили на яблочки, на этот раз от жара они полыхали всеми красками ада. Ещё с уроков химии помню, что при наивысшей температуре пламя отливает фиолетовым цветом. Почти такого оттенка было лицо Лики. И тут у неё пуще прежнего закапали слезы. Типа раскаялась?
Меня выбешивает весь этот абсурд. Детка, разве не твои руки всего пять минут назад лихорадочно бродили по моему телу? К чему этот плач? На этот раз тебе самой захотелось. Смирись.
Но эти мысли не мешают моей лицемерной натуре согласно кивнуть на её строгие слова: «Первый и последний раз. Этого больше не повторится, понятно?»
Она меня ещё отчитывать вздумала. За свою же слабость. И вообще, почему она диктует, что повторится, а что нет?
Кивай-кивай, идиот, поддакивай. Не повторится?
«Я не такая», — тихо извиняется Лика, будто я не знаю её.
«Знаю», — не ожидал я, что она не сдержится, даст выход страсти, а потом включит заднюю. Да ещё и со слезами.
Значит, я должен считаться с её желаниями и решениями, в том числе, когда они так резко меняются, а она на мои забила? Будто леща, сначала прикормила, а теперь подсекает.
Дыхание перехватывает и ноги подкашиваются от вспышек накативших ощущений, до сих пор тело, как оголенные провода, а Лика эти переживания считает гадкими, грешными. Фиг вытравишь теперь эти сладкие моменты из головы. Захочется ещё и ещё. Её всю. И оттого зло берёт.
Вот так до меня дошло, почему пастор запрещал целовать девушек. Страшен не сам поцелуй, а то, чего хочется после него.
Разве мог знать, как страшно всё это обернётся потом для неё, для нас.
Лика
Иисус однажды сказал: «Не многие становитесь учителями». Я бы дополнила: «Не многие становитесь писателями», потому что книги имеют несравнимое ни с чем по силе влияние, постепенно проникая под кожу страница за страницей, незаметно для читателя, но радикально меняя его ДНК и установки.
Я слишком увлеклась чувственными сценами Стендаля из «Красного и черного». Да что вообще со мной случилось, раз начала сопереживать героям-любовникам, обманывающим мужа в его же собственном доме. Правильно мама говорит, что романы дурно влияют на девственные девичьи умы. Постоянно представляла Тима на месте Жульена Сореля.
Только, в отличие от госпожи де Реналь, я изменила не человеку, а самому Богу. Переступила черту. Назад уже не откатить. Не стереть ничем из моей истории. Сегодняшний день останется грязным пятном навсегда. Одним необдуманным порывом уронила себя в глазах Тима и Бога. И хотя по общепринятым меркам я всё ещё девственна, ту вспышку страсти не назовешь целомудрием. Возможно ли простить такое? Как теперь сидеть в церкви, как язык повернется молиться Богу, читать Библию без чувства вины? Как смотреть в глаза родителям, скрывать такое?
Выбирай
Когда мужчина просит о сексе, и когда ему в этом отказывают, его реакция на отказ скажет вам все, что вы должны знать о нем.