Петька вернулся, но больше не висел, а только истреблял спиртное – на порядок больше, чем мы вдвоём. Пару праздничных служб они с Вилли отпели на клиросе. Мне показалось смешным, что они это делали в гражданской одежде. Кстати, праздников у православных полно, каждую неделю. В праздник до обеда работать запрещается, но нам иногда батюшка разрешал – это называется благословлял. Удобно этим христианам бездельничать! Наш отец Димитрий оказался весёлым, компанейским и прогрессивным, употреблял современный сленг и пил с нами пиво, а также катал на своём «Рено». Участвовали мы и в общих праздничных застольях. И никого не волновало, что я неверующая, никто мозг не канифолил. Только надо было носить платочек, но это меня ничуть не напрягало.
Однажды ночью разразилась гроза. Ливень обнаружил множество прорех в крыше, по двум стенам текли полноводные реки, мы только и успевали бегать с вёдрами, кастрюлями и тазиками. Наконец вода добралась до проводки, и свет погас. Наутро присвистел отец Димитрий, вызвал электрика – непременно знакомого, а пока тот ехал, мы срочно снимали «крабы» с проводов: оказывается, бОльшую часть электричества наша церковь крала у соседей! Но были и другие, неустранимые нелегальные особенности подключения, так что знакомый электрик взял мало денег, а незнакомый выписал бы такой штраф, что с нами, альпинистами, не расплатились бы.
Следующая ночная гроза застала меня одну: Вилли уехал на побывку домой. Воды натекло не так много, но свет снова погас. А одна молния ударила прямо в угол храма! Я слышала громкий треск, а наутро на асфальте перед входом лежали осколки кирпичей. В выкрашенном углу образовалась трещина шириной с кулак, из нее торчала железная стяжка – она-то и притянула молнию. Но батюшка оказался не суеверным, и не слишком расстроился. При нас угол так и не починили. Света не было два дня. Мне выдали церковных свечей для освещения, но они моментально сгорали, и я предпочла свет уличных фонарей.
Закончив Симеоновский храм, я поехала с Юрой кататься по его южным родственникам. А Вилли тем временем нашёл второй заказ: Владимирский храм из комплекса на Красной площади. Теперь могу сказать, что мы на Красной площади жили и работали. У него были синие купола и полностью белёные стены, а настоятель отец Андрей велел стены сделать красно-белыми, как у большинства церквей Переславля – по его словам, это называется «провинциальное барокко» – а купола тёмно-зелёными. В процессе покраски я не могла отвязаться от русского шансона: «только синие они, и ни грамма золота». Ядовито-зелёная эмаль, как можно догадаться, проникала всюду. Новый цвет куполов никому, кроме настоятеля, не нравился, но хозяин барин. В городе есть множество схем для туристов, где Владимирский храм нарисован бело-синим – теперь их все придётся переделывать.
Кстати, менять облик церкви было чрезвычайно приятно. Не то чтобы близость к Богу на небесах вдохновляла, но радовала благодарность людей за то, что мы делаем богоугодное дело. Не поклоны класть и свечки ставить, а творить красоту – вот реально значимое занятие. Ну, пусть не творить, а только воссоздавать. Это вам не офисы мыть, полные трудящихся мартышек, понимая, что через полгода окна вернутся в изначальное состояние. Вспоминалась притча о работниках, у которых спрашивали, что они делают. Один сказал: «я ношу камни», другой: «я зарабатываю деньги», а третий: «я строю храм». Ну, и приятно было хоть мизинцем одной ноги войти в историю архитектуры.
Здесь условия были гораздо более спартанскими. Не кормили, но выдавали по 100 рублей в день на еду каждое утро из церковной кассы. Не было ни душа, ни горячей воды. Иногда нам удавалось помыться в любимом Симеоновском храме, но чаще отца Димитрия не было, а вредная тётка, торгующая свечками («почём опиум для народа?»), нас не пускала. Такие эти христиане – твердят о милосердии, а сами его не проявляют.
Жили мы в одной маленькой келье монашеского вида. На выходные, соскучившись, приезжал Юра и тоже висел. Иногда приезжала Виллина жена Наташа, не висела, но готовила нам еду на электроплитке. Тогда мы вчетвером умещались на двух односпальных кроватях. Но любовью заниматься в таком окружении не решались.