– Жаба в обмороке? – переспросила Фаруза, ревниво оглядывая собственноручно пошитый сарафан. – Что он имел в виду?
Румяна пожала плечами.
– Фаруза, куда снова запропастился Иван Чае́вич?
«Иваном Чаевичем» Фаруза, снабдившая предметы хозяйства именами, называла чайник. Поначалу чайник носил сказочное имя – Иван-царевич, но это было давно. Ещё до того, как в гости к академику пришла семья с маленьким сыном. Узнав, что у чайника есть имя, мальчик так обрадовался, что весь вечер повторял его, но «царевич» получался только как «чаевич». Так приклеилось к чайнику новое имя. Правда, с тех самых пор он и стал постоянно теряться.
– Ой, Румянушка, снова где-то прячется. Я ж говорила тебе, чайник с характером…
– Да, ты говорила, что он обижается.
– А то! – воскликнула Фаруза, продолжая с разных сторон разглядывать сарафан и бормоча себе под нос: – Тоже мне, «жаба»!.. Да сам он – жаба, этот вертихвост Барокко!
– А ты не думала перестать чайник называть Чаевичем?
– Ещё чего! – резко сказала Фаруза. – Ещё чайники мне не указывали, как их называть! Да ты не волнуйся, как начну варить раф, он тут же и объявится. Ревнует!
– Раф? – переспросила Румяна.
– А-а, я тебе не говорила? Так мой напиток кофейный называется.
– Какое странное название…
– Ещё какое странное! – подмигнула Фаруза и тут же приступила к приготовлению любимого напитка.
И не успела подняться пенка, как Румяна крикнула из прихожей:
– Он здесь! На комоде стоит. Наверное, это я забыла… – В растерянности она зашла на кухню, показывая пропажу.
– Ну да, ну да… – покачала головой Фаруза. – Ты мне лучше скажи, почему жаба-то? Вот что ему не так?
– Фаруза, я не думаю, что мне стоит менять платье только потому… – начала Румяна.
Но Фаруза решительно перебила её:
– Я не допущу, чтобы какие-то выскочки дерзили тебе из-за сарафана. Не бывать!
Глава четвёртая. Мусор на / в голове
Румяна хорошо подготовилась к урокам географии в седьмом «Б», прочитала книгу о сферах Земли и даже осилила учебник. Фаруза тем временем успела сшить Румяне новый сарафан. Юбка стала пышнее, вырез – глубже, а зелёный оттенок – ярче. Видавшая виды красная сумочка-носок стала выглядеть более уныло на фоне обновлённого наряда. Как Фаруза её ни уговаривала, Румяна наотрез отказалась расставаться со своим вязаным мешочком или, правильнее сказать – чулочком, в который каждое утро складывала куски хлеба или булочки. Когда в начале своего первого дня в новой должности Румяна шагала в лицей, из ритмично покачивающейся сумочки сыпались крошки, её это не смущало. Она думала только о предстоящей новой жизни в новом качестве. Она жаждала поделиться знаниями о биосфере Земли с теми, кому, по-видимому, эти знания были до лампочки – если доверить мнению Ампирова о школьниках.
Звонок только что прозвенел, опаздывающие ученики забегали в классы. Румяна спускалась с третьего этажа на второй и увидела выглянувшую из-за двери класса голову, которая что-то высматривала на лестнице, ведущей вниз. Заметив незнакомую учительницу, голова тут же спряталась. Именно за этой дверью Румяне предстояло вести свой первый урок. Она шагнула внутрь, и в тот же миг на неё упало ведро – лёгкое, пластиковое, но из него высыпались бумажки, огрызки, обёртки…
Весь класс ахнул, кое-где слышались еле сдерживаемые смешки. Наконец смех грянул громом по всей классной комнате. Мусор, внезапно опрокинувшийся на незадачливую голову учительницы, вёл себя странно: он не скатывался с волос, а подпрыгивал на них, как на батуте. Будто огрызкам и бумажкам нравился такой аттракцион. Смех сменился возгласами удивления, на учительницу показывали пальцем и переговаривались.
Румяна подхватила мусор, которым, казалось, жонглировали её косички, и меткими бросками отправила его обратно в ведро. Достала из поясной сумочки платочек с вышивкой и оглядела класс. Лица смотрели испуганно-заинтересованно, как умеют смотреть только напакостившие ученики. Выражения лиц вконец развеселили Румяну.
Да, здесь было гораздо увлекательнее, чем в скучном кабинете Ампирова. Кажется, ей бросили вызов – кто кого, и она этот вызов приняла. От этого внутри её зазвенел какой-то неведомый пружинистый стерженёк. Прежде эта пружинка могла дотянуться лишь до её косичек, а теперь заставляет подпрыгивать в ней новое чувство, до сих пор дремавшее где-то глубоко внутри.