– Подходящая роль для Софии, – не удержалась от замечания Румяна. – Но меня удивило, что племянница директора выбрала отрицательного персонажа.
– По мне, так выбор девочки очевиден, – сказал Чайкин, внимательно глядя на учительницу. – Насколько я осведомлён, конфликт у неё именно с вами.
– А при чём тут я? – Румяна удивилась и уставилась на сцену.
София-русалка уже почти исчезла за кулисами, бросив на учительницу в первом ряду прощальную усмешку. Русалка удалилась, а перед глазами Румяны так и стояли её разрумяненные щёки. Пока зал шумел аплодисментами, до Румяны наконец дошло.
– Русалка – это я? – Она спросила это громко, в надежде перекричать шум оваций, но именно в это мгновение зал затих, и её вопрос прозвучал в почти полной тишине.
Зрители засмеялись.
Испуганно оглянувшись, Румяна поняла: так и есть. Десятки смеющихся глаз смотрели на неё; единицы – с жалостью, многие – с неприкрытой усмешкой, а папа Мити Лосева – даже с брезгливостью.
– Увы, деточка, – тихо произнёс Чайкин. – Это было сказано на языке искусства, и большинство из сидящих в зале его понимают. Кстати, русалку в сценарий добавили совсем недавно…
Румяна обречённо смотрела на сцену, где разворачивались финальные события: девушки в белых одеяниях, стоя на коленях, протягивали Прометею сердце и печень, а он, драматично разорвав цепи, быстрым движением прицепился к двум крючкам на канатах, спустившихся сверху, и вот – он летит над сценой, а в руке полыхает факел с электрическим огнём. Зрелищно, неожиданно, триумфально. Эпикур картинно валился со ступенек, а его музы, теряя ходули и разматывая одежды, убегали, открыв рот и округлив глаза, как маски античного театра. Зал довольно аплодировал, выкрикивая «Браво!», а Румяну прожигал взгляд тёмных глаз: Барокко следил за учительницей из-за бархатного занавеса, наслаждаясь её смущением и разочарованием.
В этот момент нервного напряжения перед Румяной возник образ – лицо мальчика с глазами цвета морской волны. Лицо кривлялось, дурачилось и вдруг показало Румяне язык. Она где-то видела его, точно! Мимолётный привет из забытого прошлого? Взглянув на Барокко, Румяна изумилась: он наслаждался победой! Был в восторге от её унижения! А она, она… Она поймала его взгляд, сощурилась и… показала ему язык. И тут же не смогла удержаться от смеха – как вытянулось у него лицо, как он остолбенел! Не желая больше присутствовать на этом фарсе, Румяна решительно поднялась и, гордо подняв подбородок, покинула зал. Тёмно-рыжие косички плавно колыхались, то замедляясь, то подпрыгивая, – словом, жили своей жизнью.
В коридоре её догнал запыхавшийся завуч:
– Что ж вы так быстро умчались, деточка?! – Чайкин поправил сбитый вбок галстук, одёрнул пиджак и перешёл на привычный «музыкальный» шаг. – Я надеялся на обмен впечатлениями… Как вам образы, как мифология?
– Слишком грубо. На мой взгляд.
– О, я бы так не сказал… Наоборот, утончённость…
Пётр Ильич стал активно жестикулировать, пытаясь подсветить свою мысль, но Румяна не дала ему договорить:
– Директор делает из всех вас, – она обвела пространство неопределённым жестом, – из детей, учителей – общество зрелищ. Наведённая красота пуста внутри, поэтому всё выглядит отталкивающе.
Чайкин остановился, склонил голову набок и внимательно посмотрел на собеседницу:
– В вас говорит обида или вы просто много книжек читали? У меня тоже был такой знакомец – проглотил сотни томов!
– Надо же, сколько труда…
– Я имею в виду, что он продал свою библиотеку, чтобы было на что купить поесть. – И Чайкин, засмеявшись своей шутке, потанцевал восвояси.
После спектакля большинство учителей поглядывало на Румяну с сочувствием, которое ей успело надоесть, как снег в марте. Но она старалась не думать ни об одиозном директоре, ни о его племяннице и мечтала подольше с ними не встречаться. Между уроками она предавалась размышлениям. Вот и сейчас, когда она брела по школе в поисках Анны Георгиевны, мысли теснились, обгоняли друг друга, появляясь сначала как ощущение, которое обретало плоть через слова. Румяна думала о странном спектакле. Тропп был прав! Во всём, что делает Барокко, нет ничего, кроме него самого. Если б он мог, поставил бы по всему лицею памятники самому себе. Игра в его исполнении тоже теряет свой первоначальный смысл – узнать мир и себя в нём – и становится лишь поводом высказывания о себе любимом. Может быть, об этом и был спор профессора и директора? Поэтому Тропп не хочет, чтобы Барокко получил спицы. Для директора волшебство, заключённое в них, важно не само по себе, а лишь как средство для достижения личного могущества?