– Что это? – Лена удивлённо смотрела то на камень, то на море, то на Платонова.
– Я думаю, это благодарность, – усмехнулся Савва.
Можно было ещё долго стоять и выяснять, что хотела выразить мамаша-кракен, но ребят стало колотить мелкой дрожью: всё-таки они стояли на ветру, мокрые с головы до ног. Лена судорожно вздохнула, спрятала камень в карман свитера и, ощущая ледяной холод, сказала:
– П-погреться бы…
Савва развернул карту и, взяв направление, кивком позвал Лену идти за ним.
Значок «огонь» на карте обозначал небольшую пещеру, где кое-как можно было уместиться вдвоём. Пещера была низкая, но сухая, а самое главное – в середине лежала кучка веток, будто поджидавшая продрогших путников. Озябшие пальцы Платонова крутанули колёсико на зажигалке, и в ответ веточки, дохнув дымом, загорелись.
Лена сердито взглянула на Савву, припомнив, как он заставлял её добывать огонь трением. Но он, улыбнувшись своей особенной улыбкой, разогнал все неприятные воспоминания.
Вблизи огня свитеры стали просыхать: от них поднимался пар. Сидеть возле костра в почти сухой одежде было чудесно. Безо всяких церемоний Платонов и Стеклова придвинулись поближе друг к другу – так было теплее, уютнее… и вообще, оно как-то само так вышло. Говорить не хотелось, обоих клонило в сон.
Лена, прижавшись левым плечом к Савве, думала о том, как, наверное, здорово ходить с отцом под парусом. Если бы у неё был такой отец, то мама бы, конечно, не покупала десятками книжки о том, как сохранить семью. Книжки всё равно не помогли, и этим летом папа сказал, что уходит, что у него другая женщина. Тогда старые пособия были с позором выброшены, а на полках заняла оборону новая хорошо обученная армия книг о сильных женщинах, об их самореализации и самодостаточности, словно литературный конвейер всего мира озаботился тем, как бедной брошенной маме преодолеть личный кризис.
Лена вздохнула: наверняка и эти тома скоро поглотит мусорное ведро. «Надо утешить маму… и сестру, – с сонным убеждением думала Лена, – надо сказать им, как я их люблю… как они меня любят… и как мы все друг друга…» Мысли стали путаться, и мама с сестрой вдруг превратились в осьминогов – мамашу и детёныша, которые радостно махали ей своими щупальцами…
Савва скорее почувствовал, чем увидел, что Лена заснула. Её голова прислонилась к его плечу, он вдыхал какой-то нежный запах её волос и невольно приноровил свои движения к такту её дыхания. Он чувствовал, что приключение подходит к концу, и старался подольше не засыпать, чтобы это волшебство не заканчивалось…
Когда они проснулись, был вечер. В раздевалке стояла та самая притаившаяся тишина, какая бывает только в школе – словно шум голосов поставлен на беззвучный режим; но он, даже выключенный, витает в воздухе, готовый в любой момент стать осязаемым. Потому что школа – это в первую очередь детские голоса.
Из вещей на вешалках болтались только их куртки. Проснулись они одновременно; вместе вскочили на ноги, вместе потянулись за одеждой – в полном молчании. Савва перехватил куртку Стекловой и помог ей одеться. Лена без слов приняла его помощь и, когда они выходили из раздевалки, остановилась и растерянно посмотрела на него. Сейчас был очень удачный момент, чтобы… чтобы…
Савва сделал то, о чём мечтал уже больше года: он погладил один из волшебных каштановых завитков (правый – именно его он видел чаще всего со своей задней парты), а потом притянул к себе Лену и поцеловал.
Спустя минуту он смотрел на неё таким взглядом, который ещё утром она бы уничижительно назвала «собственническим». Но сейчас она не имела ничего, решительно ничего против такого взгляда.
Савва же, смахнув несуществующее пёрышко с её плеча, как ни в чём не бывало произнёс:
– Ну что, пойдём?
Румяна стояла у доски, лицом классу. Она чувствовала себя на мысе Гренен, а перед ней простиралось море нордического спокойствия. Она любовалась картиной мирного соседства двух морей. «Эгейское» и «Средиземное» моря больше не ссорились. Между ними теперь проходила черта уязвимого перемирия.
Румяна думала о том, что за мнимым спокойствием скрывается вечное противоборство двух стихий, которые до конца ни примирить, ни смешать невозможно. Почему её так трогали эти мысли? О чём забытом она пыталась вспомнить? Знакомо ли ей это противоборство?