Напоминание о погонах пришлось очень некстати.
Ирвин…
Что он скажет, когда увидит «Девушку»?
— Поразительно нелепая техника, — донеслось из-за спины.
Обернулась на стоявших рядом мужчин. Один из них потирал гладковыбритый подбородок.
— Да, мазки неровные и краски разложены слишком просто, — заметил второй. Тот бородач, который назвал меня недоразумением. — Наверняка самоучка.
— Главный недостаток таких вот выставок — что на них лезут все, кому не лень. Пару раз мазнут кистью, и уже называют себя живописцами.
— Он же совсем не видит перспективу…
— Да, я в свое время несколько лет работал над одной картиной, доводя ее до совершенства, чтобы представить обществу. А это… сколько на нее времени потрачено? Месяца три?
— По-моему главное, что она вызывает чувства, — заметила я.
— А вы, мисс, наверняка можете указать на все достоинства и недочеты работы, о которой мы говорим? — В голосе мужчины сквозила откровенная неприязнь.
— Недочеты не имеют значения, — ответила я. — А из достоинств — мне хочется там оказаться, на этом мосту. Смахнуть снег со столбика и посмотреть на подернутую снежной каймой реку. Кстати, портрет Элены Суэнской Варго Лестрен закончил за полтора месяца. И это самое известное его полотно.
Элена Суэнская долгое время была эталоном красоты, а Варго Лестрен, писавший в Эпоху Расцвета, по праву считается одним из самых выдающихся художников на все времена.
Оставив ценителей искусства наедине друг с другом и собственными мыслями, пошла дальше. Главный зал, где сейчас проходила выставка, раньше, очевидно, был бальным. Высокие арочные окна в три этажа, широкие лестницы — одна уводящая в холл, другая в дом, точнее, теперь уже в музей. Был здесь выход и в летний сад, сейчас его задрапировали портьерами. Собственно, именно он делил зал на две части, определяя центр экспозиции. Именно там и располагалась «Девушка».
Свет падал таким образом, что темная сторона картины оставалась в тени. Тем отчетливее выделялся переход в яркие краски. Я вдруг подумала о том, что нужно очень хорошо знать расположение зала, чтобы достичь такого удивительного эффекта: картина будто оживала благодаря какой-то удивительной магии. Но никакой магии, разумеется, здесь не было. Только игра света и тени.
— Ужасно. Говорите, это нарисовала она?
Слова за спиной заставили похолодеть. Не из-за пренебрежительных интонаций. Просто потому что…
«Неужели это нарисовала она?»
Шаги мужчин, что прошли мимо, разносились по залу, отражались от стен и гасли среди голосов коллег. Я обернулась, чтобы убедиться, что ощущения меня не обманывают, и они не обманывали: бал Вудвордов, который мне приснился, проходил именно здесь. В этом самом зале, разве что украшенном по-другому, и «Девушка» располагалась в точности так же, как сейчас. Замерев на месте, где закончился наш с Ирвином танец, я смотрела на картину широко распахнутыми глазами.
Прежде чем осознание накрыло меня с головой, голос распорядителя вспорол тишину:
— Господа! Прошу внимания! Через несколько минут выставка будет открыта!
Вот теперь я была близка к тому, чтобы хлопнуться в обморок, но почему-то не хлопалось. В зале началась суета, напоминающая подготовку к приему гостей в доме виконта Фейбера: когда все идеально, но нужно сделать еще идеальнее. Художники поправляли холсты, приосанивались и напускали на себя небрежный, безразличный вид. Я же обхватила себя руками, глядя на «Девушку» и пытаясь понять, как мне могло присниться такое точное расположение картины. Несомненно, мы с леди Ребеккой бывали в зале, я слышала про центр экспозиции… вероятно, все дело в этом.
Не прошло и пяти минут, как в зал вошли первые посетители. От волнения у меня вспотели ладони и захотелось провалиться сквозь землю. Наверное, я бы так и поступила, если бы не услышала за спиной голос Ирвина:
— Поздравляю с вашей первой выставкой, мисс Руа.
Сердце пропустило удар. Я медленно обернулась, и улыбка сбежала с его лица.
— Шарлотта? Что-то случилось?
— Нет, ничего. Просто…
Просто последние несколько дней я мечтала о том, чтобы он пришел, но сейчас было страшно, как никогда раньше.
— Я очень волнуюсь.
Ирвин улыбнулся и подал мне руку:
— Неудивительно. Я бы на твоем месте вообще спрятался под лестницей.