— Да. Именно так я и считаю.
Так вот, значит, зачем все это было. И выкупленные серьги, и вся эта роскошь Дэрнса. Слезы не навернулись на глаза исключительно потому, что я пообещала себе не плакать. Не знаю, почему это ударило так, ведь по сути я знала, что Орман — беспринципный, неотягощенный приличиями, не привыкший считаться с чувствами кого бы то ни было (пусть даже эти самые чувства для человека очень важны).
И вместе с тем он — единственный, кто может помочь мне не превратиться в ходячую смерть. Осознание этого нахлынуло так резко, что я отвернулась. Не хотела, чтобы он видел мое лицо, только не сейчас. Запоздало мелькнула мысль о том, что цветы надо бы все-таки поставить в воду, но прежде чем я успела ее додумать, мои руки решительно разомкнули. Орман выхватил розы, которые я прижимала к груди и шагнул к окну.
Почему в мансарде стало еще холоднее, поняла только когда розы взлетели в воздух и посыпались вниз.
— Вы… вы что наделали?! — ахнула я и бросилась к окну следом за ним.
— Решил проблему, — коротко отозвался он.
Я оттолкнула его руку, перегнулась через подоконник, но припорошивший улицы снег поглотил белые лепестки — рассмотреть что-либо внизу не представлялось возможным.
— Какую проблему?! — выдохнула я, обернувшись и сжимая кулаки. — Они что, вам мешали?!
— Мешали, — произнес он и захлопнул окно так, что взвизгнула рама.
От громкого звука мисс Дженни взвилась в воздух и сиганула под тахту.
— Еще как мешали, Шарлотта.
— Легче стало?!
— Значительно, — он попытался меня перехватить, но я бросилась к двери.
Нужно собрать цветы, пока они не замерзли. Нужно…
— Куда?!
Орман перехватил меня у двери и прижал к себе, я рванулась и забилась в его руках. Добилась только того, что оказалась плотнее прижатой к нему, но попыток все равно не оставила. Знала, что ему не составит труда спеленать меня магией, как он уже сделал это однажды, но все равно продолжала рваться из стального захвата. Колотила руками по груди до тех пор, пока Орман не сжал мои запястья, вплавляя их в себя.
— Я действительно считаю, что большинство людей в этом мире можно купить…
— Рада за вас! — С силой дернулась, рискуя заработать вывих. — Пустите! Да пустите же!
— Только не тебя.
От неожиданности я даже вырываться перестала.
— Я не хочу тебя покупать, Шарлотта.
Он разжал руки, позволяя мне отступить. А потом неожиданно снял маску и отложил ее на стол, глядя мне в глаза.
— Я хочу, чтобы ты была моей.
От того, как это было сказано, я попятилась. Не столько потому, что глаза его сверкнули хищной жаждой обладания, сколько от того, как я сама на них отозвалась: дыхание перехватило, по телу прошла дрожь. Странная, пугающая и темная, не менее темная, чем его взгляд, удивительно контрастирующий с цветом его глаз. Цветом, напоминавшим туман в лунном свете — тот, что стелился ночью по моей комнате, скупой холодной лаской касаясь щеки.
В тот миг, когда я об этом подумала, Орман шагнул прямо ко мне.
Ладонь легла мне на шею, а губы накрыли мои. Яростно, сумрачно, властно.
Никогда бы не подумала, что мой первый поцелуй будет таким — сметающим все преграды, отрицающим все приличия. Откровенным, безумным, порочным. Орман целовал меня так, словно я уже была его, без обещаний и слов, просто раскрыл мои губы своими, выпивая сдавленный вздох. Затянутые в перчатку пальцы скользнули по моей щеке, вызывая короткий стон. Сама не знаю, почему эта невинная ласка отозвалась таким шквалом чувств, но дымчато-серые глаза потемнели. Потемнели так, словно в них плеснула сама глубинная тьма.
Осознание этого заставило упереться ладонями ему в грудь.
— Хватит! — выдохнула я.
— Хватит? — хрипло переспросил он. — Ты уверена, Шарлотта?
Нет, я не была уверена, и это пугало еще сильнее.
Не была уверена в том, что не хочу продолжения, не была уверена в том, что смогу остановиться, когда… когда что? Когда сон станет явью?
— Уверена, — прошептала я и добавила чуть громче: — Уверена! Я не из тех, кто…
— Ты не из тех, кто? — сейчас ладонь Ормана лежала на моей талии, не позволяя сбежать, но это прикосновение не шло ни в какое сравнение со взглядом, которым он меня ласкал. Откровенно и беззастенчиво, словно я была обнажена перед ним как во время позирования или как тогда, во сне. — Ты отзываешься на поцелуи, но отрицаешь это. Ты написала картину о свободе, но боишься свободы.
— Свобода не значит вседозволенность, месье Орман.