Пальцы легли на мои губы.
— Помолчи, Шарлотта. Хотя бы пару минут… Дай мне сказать то, что я вижу в тебе, а после решай, что будешь с этим делать.
От прикосновения перчаток к губам мутился разум. Особенно когда он мягко повторил ими контур моего рта.
— Ты невинная девочка, в которой полно нерастраченной чувственности. Чувственности, которая сводит меня с ума. Чувственности, которая в каждом твоем вздохе, в каждом взгляде. В каждом движении.
Он был прав: я отзывалась. Отзывалась не только на его прикосновения или поцелуи, даже на его слова. Дыхание сбилось, потому что в моих воспоминаниях его ладони скользили по моему телу, пробуждая отнюдь не невинные чувства. Ладони, а еще трость, касающаяся груди, живота и разведенных бедер. Осознание этого плеснуло на щеки краской, и если свои мысли я еще могла скрыть, то с этим ничего не могла поделать.
— Мне бы хотелось, чтобы ты поняла. — Он чуть надавил на мои губы, раскрывая их. — Все наши цепи — только в нашей душе.
— Не понимаю, о чем вы говорите.
— Все ты понимаешь, милая.
«Милая» прозвучало так жестко, что я на мгновение содрогнулась. От власти его голоса, от неприкрытого желания, порочного, и… безумно-притягательного.
— Отпустите немедленно! — сказала, вложив в свой голос всю твердость, которая во мне еще оставалась.
Получилось как-то неубедительно, особенно под таким взглядом. Угли в его глазах обожгли мои губы, и краска, начинавшая было уступать привычному цвету кожи, плеснула в лицо с удвоенной силой. Пальцы Ормана повторили мою скулу и легли на подбородок.
— Когда ты так краснеешь, — хрипло произнес он, — мне хочется делать с тобой ужасные вещи, Шарлотта.
От того, как это было сказано, у меня сел голос. По крайней мере, мое:
— Ужасные? — прозвучало еле слышно на выдохе.
Сейчас в мое тело словно снова вплетались веревки. Веревки, рождающее в каждой точке бесстыдное, накатывающее волнами наслаждение.
— И приятные. Безумно приятные.
Орман отстранился только для того, чтобы стянуть перчатки, я даже опомниться не успела, как его пальцы вплелись в мои волосы, а губы снова скользнули по моим. Обжигающе-нежно, я сама не поняла, когда потянулась за продолжением, за прикосновением языка, разомкнувшего их. Он ласкал мой рот так бесстыдно и так умопомрачительно-остро, что сопротивляться просто не было сил. Собрал мои пряди в горсть и чуть потянул, заставляя запрокинуть голову.
Сердце билось рывками, между вздохами. Когда Орман на миг прерывал поцелуй, чтобы позволить холодному воздуху скользнуть по губам, а затем снова сжимал зубы, обжигая короткой, пронзительной болью. Касался горящей кожи кончиком языка, снова и снова заставляя дрожать. Эта дрожь отдавалась в его руках, перетекала в кончики его пальцев и возвращалась ко мне, отзываясь внизу живота.
Пальцы Ормана скользнули по шее, легли на замыкавшую воротничок камею. Меня вжимали в себя так плотно, что я чувствовала биение его сердца, отдающееся в моей груди, и… не только. Твердость его желания ощущалась даже через ткань его брюк и мои платья, от непристойности происходящего щеки вспыхнули еще сильнее.
— Нет, — прошептала я, чувствуя, что задыхаюсь, что еще мгновение — и я позволю ему все, а после от меня самой ничего не останется. — Нет, не надо… Месье Орман, пожалуйста! Эрик!
Он вздрогнул и замер, по-прежнему прижимая меня к себе. Прижимая так крепко, что я боялась лишний раз вздохнуть.
А потом медленно разомкнул руки и отступил.
Теперь, когда Орман, наконец, оторвался от моих губ, они горели.
Не просто горели, полыхали огнем: чувствительные, как никогда раньше. Это я поняла, когда попыталась закусить нижнюю и вздрогнула от пронзившего тело чувственного удовольствия. Хриплый выдох отозвался золотым ободком в его глазах, Орман подхватил перчатки, маску и трость.
— Жду тебя внизу, Шарлотта.
Он вышел за дверь, оставив меня наедине с мыслями, в которых было слишком много всего.
Его поцелуй не был похож ни на что: ни на рассказы Лины о Ричарде («Мокро и никак, — говорила она, — но мужчинам такое нравится, а я могу потерпеть»). Ни на книги, которые мне доводилось читать, в них глубокие поцелуи обычно описывались как нечто порицаемое и непристойное. Большее, что могла себе позволить приличная мисс или леди — легкое прикосновение плотно сомкнутых губ на венчании, целомудренное и не вызывающее неприличных желаний.
Вряд ли то, что произошло между нами, можно было назвать целомудренным, но…
Лина и Ричард были единственной парой, отношения которой были более-менее мне известны. Письма Ричарда к ней (его признаниями Лина изредка делилась со мной), по большей части содержали восторженные заверения в любви и пожелания увидеться как можно скорее. Поцелуи — те самые, которые «мокро и никак» — были единственной вольностью, которую Лина позволяла жениху.