— Когда?
— Когда звонила с вокзала и просила о помощи.
— Только не надо дешевой патетики.
— Нет. Не будет дешевой патетики.
— И что?
— И все.
— Что-то ты мне не нравишься, сестра.
— Взаимно. Петра, у меня сегодня очень занятой вечер, можно я пойду?
— Мстишь?
— Нет, говорю правду.
— Мстишь!
— Так я пойду?
— Хорошо, иди. Завтра после работы я к тебе заеду, и мы обо всем поговорим. Заодно поделишься новым номером.
— Завтра?
— Да. У Филиппа — вечерний сеанс у массажиста, и до одиннадцати я — совершенно свободная женщина. Только не говори мне, что завтра ты тоже будешь занята!
— Буду.
— Перестань! Наши отношения — чрезвычайно важно. Я не хочу, чтобы между нами бегали какие-то черные кошки. Неужели ты сможешь заниматься чем-то еще, зная, что я, возможно, на тебя обижаюсь?
— Конечно нет, дорогая.
Петра не заметила издевки в голосе сестры.
— Ну вот и замечательно! Договорились.
— Завтра я сама позвоню тебе днем.
— Зачем?
— Мало ли что…
— Эй, Кира! Не говори загадками! — с раздражением и досадой воскликнула Петра. — У тебя все в порядке?
— А тебе это правда интересно?
— Да, мне это интересно! В отличие от тебя — я интересуюсь жизнью своей сестры. И если бы тебе кто-нибудь отважился сделать предложение, я бы на твоем месте…
— Тогда можешь спать спокойно: теперь у меня все в порядке. Пока, Петра.
— Ты еще и вежливо разговаривать не умеешь! Завтра жди меня!
— Ага. Конечно.
Вот теперь ей точно захотелось плакать. Но не от предстоящего расставания с уютным домом, а от обиды. Какая эгоистичная и легкомысленная сестренка! А ведь в семье считается, что это она — Кира — человек, неспособный понять никого, кроме себя самой. Мама всегда ставила ей в пример Петру с ее «тонкой, чуткой и глубокой душой»!
— Что ж, как говорится — где тонко, там и рвется!.. — пробормотала Кира. — Хотя… к чему это я?
Сколько она себя помнила, домашние все время убеждали ее, что она, Кира, ничего не понимает в жизни, а Петра — да! Петра понимает больше всех. А Кире, будучи последовательным, вместе с душевной чуткостью Бог недодал еще и красоты. Благодаря родителям старшая дочь была убеждена, что у нее некрасивое, грубоватое лицо, а вот зато Петре досталась классическая внешность очаровательной славянки…
Кира подошла к зеркалу и долго всматривалась в свою мордашку с несчастными глазами, в которых уже начали скапливаться слезы.
Их папа был англичанин по происхождению, а мама — полячка. Кира унаследовала папино лицо: с прямыми линиями, четко очерченными губами и немного длинноватым, но тонким носом. И даже непослушные жесткие волосы, которые в юности у отца росли густой копной, пока он не начал их очень коротко стричь, тоже достались Кире.
Петра целиком и полностью пошла в мать. Она была настоящий ангелочек: с нежным голосом, белокурыми вьющимися локонами, правда, скудноватыми по сравнению с волосами старшей сестры, но зато красивыми. У нее всегда было немного надменное выражение тонкого личика, высоко поднятые бровки и сложенные бантиком губки.
Киру привыкли считать пацанкой, девушкой без возраста, несмотря на то, что она являлась старшей. А Петра пожинала все лавры их семейной женской красоты…
По-детски вытерев нос кулаком, Кира вернулась к чемодану, еще немного попрыгала, потом уселась на него, сложив ноги по-турецки и горестно подперев щеку рукой. Настроение было безнадежно испорчено звонком Петры. Ей уже не хотелось никуда лететь, не мила была уютная квартира, и даже перестал радовать новый мобильный телефон.
Нет, никогда они ничего не докажет своей семье! Даже если выпрыгнет из собственной шкуры. Даже если станет кем угодно — хоть президентом — родители лишь покачают головами и скажут, что это кресло больше подошло бы Петре, а Кира в нем — чистая случайность.
От этих мыслей плакать захотелось еще сильней. Она даже подумала, не сходить ли через дорогу к Берте, простив ей все грехи «яблочной» эпопеи. В окнах на первом этаже горел свет, а значит — хозяйка была дома, но… Кира тут же отбросила эти планы. Берта не утешит. Как не утешила бы и Мари, и все остальные.
Ей надоели полторы сотни ее приятелей и друзей разной степени близости, потому что все они одинаково думали, говорили одинаковые вещи, а если она спрашивала совета — предлагали ей одинаковые варианты. Хорошо, что они все ушли в прошлое вместе с мобильным телефоном!
Кира встала с чемодана и направилась к двери, по дороге спрашивая себя: что происходит? Но странное чувство толкало ее вперед. Вряд ли она приняла это решение сама, скорее — кто-то другой. При всей своей импульсивности и взрывном темпераменте Кира считалась робким человеком; но через пару секунд она уже стояла на верхней площадке подъезда, у двери Яна и давила на звонок, нетерпеливо пританцовывая от холода. Надо было догадаться на себя что-нибудь накинуть. Выпрыгивать в подъезд в одних шортах и майке с узкими бретельками — довольно безрассудный поступок…
Ян открыл дверь на третий звонок. Он тоже был весь домашний: в старых джинсах и потертой синей майке с разъехавшимися швами. И этот оригинальный стиль добавлял ему шарма гораздо больше, чем дорогой костюм с галстуком.
— О. Какой сюрприз. Соседушка.
— Да. Можно войти?
— Разумеется. Вы пришли помочь мне упаковать чемодан?
— Нет. Поговорить.
— Сказать мне еще пару колкостей и обозвать занудой?
— Нет. — Она вздохнула, без приглашения усаживаясь в кресло, и Ян понял, что девушке не до шуток.
— Что случилось? — спросил он участливо. И в этот момент она заметила, что в этой комнате тоже очень тепло.
— Да… Тут… Понимаете ли… Очень хочется плакать, в общем!
Ян, нахмурившись, молчал.
— А не с кем! Понимаете?
— Вполне.
— Ну… вот… — Слезы сдавили горло еще и оттого, что она тут перед ним унижается, а он, скорее всего, ее не поймет и вежливо выставит за дверь.
— Моя кандидатура вас устроит?
— Ну да. Больше все равно никого нет.
— Ну и хорошо. Тогда я мигом принесу вина… или чая? Или кофе?
— Чая. И вина. Несите что-нибудь, а то у меня валерьянка закончилась!
— Валерьянка?
— Да. Я пила ее весь вечер, чтобы не было страшно собираться.
— Страшно собираться?..
— Ну да. Страшно расставаться с домом!
— Страшно расставаться с домом? Кира, вы — уникальная девушка! Вам этого еще никто не говорил?
— Нет, — с искренним удивлением ответила она.
— Зря. Это — правда… Итак, я — на кухню! Мигом! Не начинайте без меня!
— Чего не начинать? — насупленно спросила она.
— Плакать! — крикнул он уже из кухни, заставив ее впервые за вечер улыбнуться.
Потом, с обещанной точностью, Ян вернулся с полным подносом. Может, он — волшебник? Носится тут ради нее… Даже чай успел заварить. Когда?..
— А вам, — Кире вдруг стало стыдно за свою бесцеремонность, — в общем… Не сочтите, что я — того… Может, я помешала?
Он разливал вино по бокалам и улыбался. У него была длинная челка и едва заметные ямочки на щеках.
— Да хватит вам оправдываться. Я очень рад, что вы пришли!
— Правда?
— Правда. Скучно одному прыгать на чемодане.
— Вы тоже прыгали? — обрадовалась она.
Ян улыбнулся, отпивая вино.
— Я давно заметил, что все люди совершенно одинаково собирают чемоданы. Сначала складывают все в одну кучу, потом запихивают ее в чемодан и оставшееся время до отъезда пляшут на нем, пока не застегнутся замки.
Кира от души рассмеялась:
— Вы не поверите, именно этим я занималась весь вечер! Плясала на чемодане!
— Да, похоже: у вас усталый вид. Нет! Не подумайте, что вы плохо выглядите!
— Но я не все время плясала. Иногда сидела. Но он все равно не застегивался.
— Немудрено, что после этого так хочется расплакаться. Я бы уже рыдал в три ручья. Кстати, давай перейдем на «ты»?